Дьявольский рай. Почти невинна - Ада Самарка

– Ну, как бы тебе сказать…

– Слушай, от тебя же спиртным пахнет!

– А… да.

– Ну, так расскажи же! Это с дядей Сашей?

– Что?

– Ну… ну все… ну ты пила…

– А, нет, не с ним.

– А Вера? Адка, ну расскажи… Ну, пожалуйста! А что дядя Саша сказал, когда увидел, как вы целуетесь?

– Он? Он сказал, что не видел в жизни ничего более прекрасного.

– Да?! Ой… а ты? Что ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю? Я думаю, что он… как это ни печально, самый лучший мужчина на земле. Лучше его не бывает.

– Правда?! – Ее густые черные ресницы вздрогнули и замерли. В глазах промелькнуло что-то настораживающее и взрослое. – Ада, то есть, у тебя с ним… с ней… с ними что-то было?

Я попыталась достать носком воду. Потянулась всем телом, съехав на самый край пирса, но не получилось. Гепард стоял наверху, держась за перила. Я помахала ему. Он кивнул.

– Так много всего было, Поля, что я просто не знаю, с чего начать. Я так запуталась!

– Ада! Ты же завтра уезжаешь! Как же я все узнаю?

Тут к нам неслышно подкралась Танька и, шлепнув нам на спины по медузе, молнией умчалась прочь с пирса. Мы дружно завизжали и погнались за ней, прямо под тент. Я резко затормозила перед лежаком с красным полотенцем, Танька юркнула куда-то между бетонным барьером и скалой, а замечтавшаяся Поля с размаху налетела на меня, сбивая прямо на лежак, Вере под нос.

Она удивленно смотрела, как мы барахтаемся.

– Мы прилетели на крыльях любви! – с пафосом сказала я, поправляя купальник.

Пришел Гепард, сел рядышком, с любопытством рассматривая наш свежий дуэт.

– Вот, – я взяла Полину за плечи. – С чувством выполненного долга передаю из рук в руки.

Ну а потом замаячила бабулина панамка. Мы, смеясь, бросились наутек, и Поля сама взяла меня за руку, то и дело оглядываясь на ставшего еще более таинственным дядю Сашу.

Abend Я прислонилась к теплому можжевельнику и заплакала.

Дома было застолье. Оба Цехоцкие в этот день не работали и вместе с Зинкой составили нам компанию. Это было невыносимо. Мой последний имрайский вечер рассыпался, как сочащийся сквозь пальцы песок. Говорили банальные тосты, и папаша с гнусной ухмылкой жаловался, какая я дура, и сколько еще нужно работать, чтоб вырастить из меня человека. Галина подняла бокал и сказала, что главное – это чтоб я была счастлива.

Это мое странное самаркандовское счастье. Я стою на балконе, в своем индийском сари, мои мокрые свежевымытые волосы гладко зачесаны назад. Я опираюсь о деревянные балконные перила, смотрю на бархатистое индиговое небо с сочными низкими звездами, теплый ветерок ласкает мои обнаженные плечи. Маячный луч делает свое «Ух-х-х-х?» по задремавшим кипарисам, по резной веранде Старого Дома, по лавровым кустам, по моему локтю и углу балкона, по белому столбику ограды над обрывом и, вырвавшись на свободу, летит далеко в черное с лунной рябью море. В моем теле сидит приятная усталость, в груди – сладкая истома. Нежная боль. Но где же счастье? Боже… последний в моей жизни имрайский вечер… и вроде как по-настоящему счастлива, и мне так больно!

Я тихонько вышла на улицу. Стрекотали цикады, жаркая ночь дышала. Далекий лай собак, сверчки и «Московский бит», спускающийся с танцплощадки нежной прозрачной волной:

«Ту-у-ула и Ереван-н-н… Ри-и-и-ига и Магадан-н-н» .