Мадам Оракул - Маргарет Этвуд

— Это шляпка для побега с женихом, — сообщил он. — Я купил ее в «Салли-Энн», восемьдесят девять центов.

— Но зачем?

— Для побега, разумеется, — отозвался он, по-прежнему с большим воодушевлением. — Я подумал, что мы должны, знаешь ли, сбежать. Вместе.

— Ты, наверное, сошел с ума, — сказала я. — Куда нам бежать?

— Как насчет Буффало?

Я расхохоталась, но скоро поняла, что он абсолютно серьезен.

— Это очень мило с твоей стороны, — забормотала я, — но ты же знаешь, я не могу…

Он хотел, чтобы я бросила Артура и переехала к нему. Вот до чего дошло, и Королевский Дикобраз наконец решился признаться в этом. Мы сидели рядышком на кровати и смотрели в пол.

— Я хочу, чтобы мы с тобой жили нормальной Жизнью, — сказал он.

— Вряд ли у нас что-то получится, — ответила я. — Я совсем не умею готовить. У меня вечно все подгорает.

— Я хочу просыпаться рядом с тобой и читать за завтраком «Глоубэнд Мэйл».

— Я могу приходить утром, — сказала я. — К позднему завтраку.

— Я хочу расчесывать твои волосы.

К глазам подступили слезы: как-то я ему рассказала, что Артур меня расчесывает — точнее, раньше расчесывал.

— Что в нем есть такого, чего нет во мне?

Откуда я знаю? Но мне не хотелось, чтобы Королевский Дикобраз все испортил, став серым, многомерным и сложным, как другие. Неужели всякий Хитклифф — замаскированный Линтон? Что же мне нужно, приключения или стабильность, и кто из них что предлагает? Возможно, никто и ничего; наоборот, они сами хотят от меня и того, и другого, а я, как всегда, не оправдываю ожиданий. Королевский Дикобраз лежал головой на моем животе и ждал ответа.

— Не знаю, — сказала я. — Дело не в этом.

Он снова сел.

— В том-то и беда, что ты вечно ничего не знаешь. У тебя отсутствуют мотивации. Разве ты не понимаешь, как это опасно? Ты как автобус со школьниками, у которого отказали тормоза!

— Я же не нарочно, — ответила я. И чтобы как-то реабилитироваться, купила ему витамины «День за днем» и пару носков, а еще почистила от пыли чучела. И даже отдала ему свою лису — ту, что досталась от тети Лу. Это был поистине царский подарок: я ее очень любила. Когда-то Королевский Дикобраз пришел бы в восторг, но теперь едва взглянул на нее.

— Ты могла бы, по крайней мере, рассказать ему о нас, — буркнул он. — Мне иногда кажется, что ты меня стесняешься.

Тут я почувствовала, что пора поставить точки над «и».

— Не могу, — решительно заявила я, — это все разрушит. Я тебя люблю.

— Ты боишься рискнуть и попробовать жить со мной, — горестно произнес он. — Я это вижу. Сейчас я, конечно, не бог весть кто, но подумай, какой у меня потенциал!

— Я люблю тебя таким, какой ты есть, — сказала я, но он не мог мне поверить. Отнюдь не потому, что я его не любила. Нет, любила, но как-то странно, зная, что не могу с ним жить. Для него реальность переплеталась с вымыслом, и, следовательно, ее не существовало вовсе. А для меня это означало бы отсутствие вымысла — и выхода.

В следующий раз, едва выйдя из грузового лифта, я обомлела. Королевский Дикобраз ждал меня, но он больше не был Королевским Дикобразом. Он коротко постригся и сбрил бородку и сейчас стоял посреди комнаты, без плаща, без трости, без перчаток, в обычных джинсах и футболке с надписью «Хонда» Обыкновенный Чак Брюер; наверное, он всегда им был, под своей бородкой? Его как будто разорили.

— Боже мой! — чуть не взвизгнула я. — Зачем ты это сделал?

— Я его убил, — сказал Чак. — С ним навсегда покончено.

Я расплакалась.

— Да, и вот еще что, — добавил он, срывая со стены фотографию Королевы и плакат про динамит и бросая их поверх кучи своих костюмов.

— А как же твои чучела? — глупо спросила я.

— Я их выкину, — сказал он. — На кой они мне сдались?

Я смотрела на его подбородок; никогда его раньше не видела.

— Теперь ты ко мне переедешь? — спросил он. — Не обязательно сюда, мы можем купить дом.

Это было ужасно. Он думал, что если станет больше похож на Артура, то сможет занять его место, но в результате убил ту свою часть, которую я любила, А той, что осталась, я едва ли могла чем-то помочь. Без бороды у Чака был подбородок счетовода.

Я ненавидела себя за эти мысли. Я чувствовала себя монстром, огромным, бессмысленным монстром, безнадежно ограниченным. Как можно в такую минуту думать о каком-то подбородке? Я бросилась обнимать Чака. Но не могу же я сделать то, чего он хочет, это неправильно.

— Вижу, что не переедешь, — сказал Чак, освобождаясь из моих рук. — Тогда, полагаю, остается одно. Как ты относишься к двойному самоубийству? А может, лучше сначала застрелить тебя, а потом спрыгнуть с крыши «Торонто Доминион Центра» с твоим телом на руках?

Он сумел выдавить белозубую улыбку, но она меня не обманула. Чак говорил абсолютно серьезно.