Кофемолка - Михаил Идов

Что-то в голосе Сосны было не то. Он перебарщивал с цинизмом. Ави играл Ави, что есть силы затаптывая давешний проблеск раскаяния.

— Что же вы тогда нас к своему двоюродному брату водили? — надавил я. — Все ваши бесплатные советы? Знакомство с Ореном?

Сосна поскреб подбородок, кашлянул и снова поднялся со стула.

— Не знаю. Может, хотел, чтобы у вас все получилось. Не знаю! Иди к черту, Шарф. Катись отсюда, пока я насчет ноября не передумал.

Я покатился. Я брел обратно к бездыханному «Кольшицкому», и каждая витрина, мимо которой я проходил — опрятный коктейль-бар, магазинчик дорогой оптики, гитарный бутик, хозяин которого паял свои собственные педали, — казалась мне обреченной. Впервые за долгие месяцы я видел, что именно мы все из себя представляли: одноразовый реквизит для переходного периода. От нас требовалось открыться, обжить район и сдохнуть, освободив помещение для более серьезных, профессиональных, скучных заведений. Затычки. Прокладки. Удобрение для будущих «Макдональдсов» и «Зар». Наше истинное наследие — и в этом плане «Кольшицкий» мог считаться успехом — уютный налет мелкого предпринимательства, который будет липнуть к этим кварталам еще долгие годы после того, как окочурится последний из нас. Мы будем жить в чужой ностальгии, облагороженные задним числом, отполированные лаком памяти. Те, что поумнее, используют наши имена и вывески в качестве элементов декора. Фиаско создает мгновенные реликвии.

Мне ужасно захотелось, чтобы рядом была Нина и чтобы с ней можно было всем этим поделиться. Она бы играючи сказала что-нибудь великолепно снобское в ответ. Мы бы посмеялись. Я бы попытался развить тему. Она сказала бы «шшш», и мы пошли бы в кино. Мне не хватало этого больше всего на свете, этого ее «шшш».

Так как половина квартала шла на снос, вопрос о спасении кафе (оцененного в жалкие 35 тысяч в моем последнем крейговском кридекёре[90]) больше не стоял. Я отослал «Ранчилио» обратно Цайдлю в покрытие хоть части нашего огромного долга и выставил все остальное оборудование на продажу за шесть тысяч долларов. «УЙМА ФИГНИ ЗАДЕШЕВО», гласила заглавная строка объявления. «УВОЗИТЕ САМИ». Как далеко от «Изысканное, но не помпезное венское кафе ищет сотрудников». И всего пять месяцев между двумя фразами.

Покупатели объявились в считанные минуты: ясноглазая тридцатилетняя пара по имени Майкл и Лили Андерс. Он был родом из Миннесоты и при деньгах, она — крохотная француженка, и оба готовились явить народу свой собственный шоколадный бар в Западном Челси. Я на мгновение задумался, не прикончить ли их обоих из чистого милосердия прямо на месте и скормить тела голодающей Кацуко. Увы, деньги мне были нужнее. За шесть тысяч долларов я мог купить себе год проживания в гостевой спальне у Алекса Блюца. За пятерку, найденную в ущельях дивана, тем временем я мог купить пластмассовую бутылку водки, что и сделал. Я уговорил ее в тот же вечер, мешая пополам с водой из-под крана, и постановил назвать этот коктейль «Гудзонский Особый».[91]

Ночью мне снились автокатастрофы, и ретровирусы, и глаз, подмигивающий вверх тормашками с поверхности перевернутой пирамиды. Я проснулся, как в плохом фильме, задыхаясь и в холодном поту. Кацуко, сидевшая, как демон, у меня на груди, отлетела в сторону и зашипела. В квартире кто-то был; мимо спальни по направлению к кухне процокали целеустремленные каблучки. Нина! Нина вернулась.

— О, утро доброе, — сказала Ки Ляу, копаясь в кладовке.

— Господи, — взмолился я, ожидая, что сейчас проснусь еще раз.

— Нашла, — теща триумфально вытянула пузырек капсул с экстрактом женьшеня, который Нина добавляла в воду, а иногда и в кофе. Отломанные головки капсул вечно катались по кухонному полу, как прозрачные пульки, что когда-то меня несказанно раздражало. — Нине нужно.

Я взглянул на циферблат микроволновки. На дворе было 6:45 утра, но Ки выглядела так, как будто отлучилась на минутку с официального приема. На ней была юбка ее излюбленной длины — на дюйм короче, чем пристало ее возрасту — и жакет в слегка военизированном стиле. Я моргнул — медленно, несколько раз. Ки не растворилась в воздухе. Вместо этого она продолжала шарить по нашим кухонным полкам, периодически вытягивая тот или иной предмет и опуская его в стоящую возле плиты коробку.

— Что вы здесь делаете? — спросил я. И тут же уныло добавил: — То есть я понимаю, что это ваша квартира и все такое. Я выезжаю на следующей неделе. Только что нашел себе…

— Нонсенс, — отрезала Ки. Это было одно из ее любимых слов. — Это квартира твоей жены. Я просто зашла за парой вещей, которые ей понадобятся во Фриско.

Ее присутствие все равно трудно поддавалось осмыслению, так что я решил и не пытаться. Я сел за кухонный стол, протер глаза и зевнул. Если засыпать одетым и обутым, преимущество в том, что просыпаешься одетым и обутым.

— И как давно вы в городе? — спросил я, чтобы спросить хоть что-то.

— Около недели, — ответила Ки жизнерадостно. — Так, пособить с переездом. Я остановилась в «Гудзоне». Отличный сервис, но такие крохотные комнаты. А тебе известно, кстати, что Иэн Шрагер[92]когда-то…

— Да перестаньте вы уже, блин, невозможно! — заорал я, напугав сам себя мощью и внезапностью собственной истерики. — У вас есть что мне сказать? Потому что мне вам сказать нечего. Ну разве что вот: все плохое, что случилось с вашей дочерью в последнее время, — не ее вина. А моя. Слышите? Моя вина. Это мне пришла в голову идея с кафе. Дурное влияние. Муж-бездельник. Я ее уговорил.

— Пожалуйста, давай не будем, — сказала Ки с чуть меньшей самоуверенностью, и рассеянно взяла в руку солонку.

— Нет уж, давайте будем, — возразил я. — Давайте признаемся, что мы оба любим Нину и что мы оба ей принесли одно горе. Сначала вы, потом я. И это единственная причина, по которой я сейчас не извиняюсь перед вами, — потому что нам обоим нужно извиняться перед ней. У меня не будет возможности это сделать. Но у вас будет.

Эта тирада прозвучала бы внушительнее, если бы я не закончил ее, икнув. Тем не менее, когда я поднял глаза, Ки смотрела прямо на меня, не моргая. Я готов был поклясться, что окружающий ее невидимый силовой щит забарахлил. Солонка, доверху полная соли, плясала в ее руке. Она поставила ее на прилавок, рассыпав щепотку-другую.

— Я знаю, что тебе тоже нелегко, — внезапно сказала она и повернулась к двери.

— Да какая, на хрен, разница, — пробормотал я. — Слушайте. Я не знаю, как это точно сказать. Если вам кажется, что моей жене лучше быть одной, вы, наверное, правы. Но без меня не значит — с вами. Я умоляю вас. Дайте ей дышать. Пожалуйста.