Дети белых ночей - Дмитрий Вересов

Снова вспомнились случайно услышанные слова того лысого из «Канатника»:

– Ну-с, месье Сикорский, поскольку определенной цели я не имел, а зол на этого Маркова был чрезвычайно, то и дал ему самую идиотскую установку, какую смог придумать. Не пытайтесь угадывать, задача была проста: просить руки и сердца у Маргарет Тэтчер.

– Ого!

– То-то и «Ого!», что этот гаденыш вдруг открывает глаза и на полном серьезе, будто «железная леди» принимает в соседней комнате, заявляет...

– Ну-ну?

– «Там есть более достойные претенденты».

Они продолжали разговор, но Акентьев уже расплатился с официантом, и задерживаться дольше было неудобно. Да и мало ли Марковых в России? То, что его разыскивает этот шлепогубый одноклассник, еще ничего не значит.

У библиотеки Маяковского он был вынужден сбросить темп, а потом и вовсе остановиться. Такое с ним случилось впервые – ноги не шли. Переплет прислонился к стене и инстинктивно согнулся от резкой боли в желудке.

Впервые в жизни ему было страшно. Действительно страшно и стыдно. Стыдно, что прохожие видят его, Александра Акентьева, жалким и беспомощным, загибающимся на улице. Он повернул голову к библиотечной стене, и глаза уткнулись в запыленное стекло цокольного окошка. В нем, как в зеркале, отражались растущие на набережной липы, проезжающие мимо машины... но вместо собственного отражения Акентьев вдруг увидел другое лицо: переливаясь мороком, на него смотрел Женька Невский. Ужас охватил Переплета, он истошно закричал и наконец-то обрел способность к передвижению.

* * *

Альбина скорее почувствовала, чем услышала, как открылась входная дверь. Она выглянула в коридор. Марлен Андреевич, вернувшись в неурочный час, неуклюже топтался у вешалки и все никак не мог сладить с непокорным зонтом. Всякий раз, когда Вихорев пытался закрепить сложенные спицы, самурайская поделка подло выстреливала вверх, раскидывая свой черный парашют.

– Папа, давай я попробую,– и только теперь, когда отец повернул к ней свое лицо, по его странному выражению Альбина поняла – случилось что-то страшное.

Из гостиной музыкальным дождем лился Дебюсси, а в коридоре отец и дочь молча смотрели друг на друга. Она – прикрыв рот обеими руками, он – с раскрытым зонтом в руке.

Наконец поток музыкальных звуков иссяк. Квартиру заполнил метрономный стук холостого хода проигрывателя, усиленный мощными колонками. Пауза была слишком долгой. Альбина опустила руки.

– Что, папочка? Что случилось?

– Мамы больше нет...– Он отбросил зонт и, грузно опустившись на обувной ларь, закрыл лицо руками.

Дочь, неслышно подойдя к отцу, опустилась на колени.

– Что... Что произошло?!

– А? Это... Бред какой-то,– большая тяжелая ладонь легла на дочерний затылок.– Только не смотри на меня, дочь. В общем... Он из Харькова, совсем еще сопляк, мальчишка... Вообразил себе черт-те что, преследовал, надоедал. И ведь она ничего не говорила! А сегодня заявился к ней в ординаторскую – и ультиматум: либо я, либо он... «Он», как я понимаю, это обо мне...– Вихорев замолчал.

– Он ее убил?

– И ее, и себя... Из пистолета... Где он его достал? Чертте что, кругом бардак, бардак, бардак! Прошу тебя, дочь, выключи эту тикалку...

Альбина сомнамбулой двинулась в гостиную. Обесточив проигрыватель, подошла к бабушкиному креслу. Седая голова упала на грудь, никаких признаков тяжелого старческого дыхания, только узловатые, побелевшие в суставах пальцы цепко сжимали плед.

– Папа, бабушка умерла...

Трагедия в семье Вихоревых, в семье, по ленинградским меркам, светской, вызвала широкий общественный резонанс в «своем кругу». Соболезнования исчислялись десятками, а беспринципные светские и полусветские львицы объявили сезон охоты на вдовца, завидного жениха. Сколько совершенно посторонних женщин в тщательно продуманных туалетах – и не очень броско, но в то же время «доказательно» – проникало к нему в кабинет, клинику, а то и в дом в сопровождении людей в него вхожих.

Вся эта суета сильно повлияла на медицинского генерала. Он перестал появляться на службе, целыми днями бродил по квартире, слушая любимую музыку покойной тещи. Небритый, с осунувшимся лицом, распространяющий стойкий коньячный дух, Марлен Андреевич избегал встреч с дочерью. Альбина, понимая состояние отца, старалась как можно реже бывать дома днем и, делано бодро крикнув из коридора: «Папа, я в институт», исчезала до самого вечера.

Единственное, за что девушка была благодарна судьбе в данный момент,– это за неожиданную стойкость духа, за способность держаться, не впадая в отрешенную апатию и отчаяние. Занятия были заброшены, но больше по причине неадекватного поведения сокурсников. Стоило Альбине встретить кого-нибудь из знакомых, как притворноскорбная энергетика досужего любопытства лишала ее готовности к разговорам. На любую тему.

«Ведь я живой человек! И, несмотря ни на что, мне интересен окружающий мир, я хочу наблюдать его изменения, чувствовать малейшие колебания жизни!» – мысленно обращалась она к себе, целыми днями гуляя по Ленинграду.

Город будто чувствовал это состояние и убирал с дороги Альбины всех, кто не смог бы заинтересовать, отвлечь ее. Даже погода, капризная ленинградская погода, придерживала свои дожди до иных времен.

Однажды, случайно зайдя в Таврический сад, она очутилась на концерте мальчишеского хора, известного и любимого всеми ленинградцами. «Соловушки», выступавшие на летней эстраде, были вдохновенны и неподражаемы, а в условном садовом партере яблоку упасть было просто негде.

Альбина присела на скамейку неподалеку, в аллейке.

Синеглазая Нева, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!

Обнимает острова, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!

А на зорьке молодой, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!

Шепчем мы с любимой: «Здравствуй, город мой!»

«Шепчем мы с любимой... С любимой...» Звонкое и бодрое мальчишечье пение словно записалось на магнитную пленку Альбининых мыслей. «А могу ли я сказать про кого-нибудь: да, этот человек меня любит? – Она сосредоточенно нахмурилась.– Акентьев? Ее первый и последний пока мужчина... Нет, определенно – нет! Где он? Исчез вскоре после того, как получил то, чего... добивался или хотел? Впрочем, неважно, ей был нужен опыт, и она его получила. Вяземский? Нерешительный зубрила, считающий высшей формой проявления чувств повторение изучаемого в институте? Наверняка, как только она исчезает из поля его зрения, он с головой погружается в медицину. Доцент Арьев? Но его намерения слишком очевидны... Нет, не знает Альбина Вихорева человека, который бы ее любил, кроме отца, но это не та любовь, которая ей нужна... Нужна или необходима?..»

– Извините, девушка, вы случайно не Альбина? Альбина Вихорева? – К ней обращалась невысокая женщина, стриженная «под гавроша», тонкими аристократическими пальцами нервно теребившая ремешок лакированной сумки-сундучка.

– Да, я – Альбина Вихорева.