Замыкая круг - Карл Фруде Тиллер

Опять корчишь из себя безупречного, громко говорю я. Может, черт побери, прекратишь эту шарманку? — вдруг рявкает он. Слушать тошно, как ты цитируешь моего болвана-брата! — рявкает он. Но ты-то цитируешь! — ору я в ответ, бешенство взрывается во мне. Мой роман с другим мужчиной якобы объясняется вовсе не тем, что произошло между нами двумя! — ору я. Я, значит, поступила так, потому что живу в нереальном мире! — ору я, на миг умолкаю, в бешенстве смотрю на него, ощущение такое, будто глаза разбухли и не помещаются в глазницах. Долго ли еще ты намерен пребывать в иллюзии, будто ты сам безупречен, а? — говорю я. Реальный мир для меня, значит, слишком уж серый, и я просто обязана завести любовника, который поможет мне верить в мир романтических фантазий, говорю я, слышу свои слова, слышу, как они правдивы и как я права. Просто, черт побери, для развлечения! — ору я. Не-ет, это ты живешь в мире фантазий, Эгиль! — ору я. Ты! Ты живешь в мире фантазий, где ты сам безупречен, а вдобавок это неправда! — ору я.

Полная тишина. Что неправда? — говорит Эгиль, глядя на меня в упор. Нет у меня романа ни с Тронном, ни с кем другим, говорю я, слышу свои слова, чувствую, как ошарашена собственными словами, ошарашена тем, что ни с того ни с сего выложила все, как есть. Я вообще никогда романов не заводила, говорю я. Это неправда, говорю я, смотрю на него, стараюсь изобразить легкую и безразличную улыбку. Вот как? — говорит Эгиль, приоткрыв рот, смотрит на меня круглыми, внимательными глазами. Это неправда, говорю я. Я врала, говорю я, на миг умолкаю, потом разражаюсь громким, звонким смехом, проходит несколько секунд, Эгиль смотрит на меня с удивлением. Честно? — говорит он. Рассчитываешь так легко отделаться? — говорит он, и я вижу, что он не уверен, не знает, чего от меня ждать. Это правда, говорю я. Я врала, говорю я, улыбаясь своей легкой, безразличной улыбкой.

Скажи мне… — говорит он, на миг умолкает. Зачем же ты врала? — спрашивает он. Не знаю, говорю я, чуть пожимаю плечами, опять громко смеюсь, но смех слишком уж веселый, слишком уж звонкий, и вдруг что-то во мне обрывается, что-то большое, тяжелое, и я не могу это остановить, Эгиль серьезно смотрит на меня, а я смотрю чуть в сторону, стараюсь удержать на лице легкую, безразличную улыбку.

Что ж это такое, а, Силье? — говорит Эгиль, и я слышу короткие скрипы: он встает с кресла. Ты в самом деле меня пугаешь, говорит он, и я слышу, что он идет ко мне, я смотрю в сторону, стараюсь удержать легкую, безразличную улыбку, но не выходит, это большое и тяжелое обрывается во мне, падает сквозь мое существо, падает и падает, и я чувствую, как кружится голова. Ты правда врала? — говорит он. Да, быстро говорю я, стараюсь придать голосу радостную легкость, но не выходит, мое «да» смахивает на короткий отчаянный всхлип, Эгиль уже рядом, я чувствую на плече его руку, чувствую, что он хочет притянуть меня к себе, утешить, проходит секунда, и я стряхиваю его руку с плеча.

Силье, серьезно говорит он. Мне жутко надоело, что всегда кончается именно так, говорю я, а оно все падает во мне, и голова кружится все сильнее, взгляд мечется туда-сюда. Жутко надоело, говорю я. Что всегда кончается именно так? — говорит он. Что я всегда оказываюсь слишком чувствительной и неуравновешенной, говорю я. Истеричкой, в точности такой, как люди ее себе представляют, говорю я, проходит секунда. Я не истеричка! — вдруг кричу я. Не истеричка! — кричу я. И все равно кончается тем, что я всегда выгляжу истеричкой, говорю я, проходит секунда, и я чувствую, что сейчас заплачу. А сейчас еще и заплачу, говорю я, плач бьется внутри, а это большое, тяжелое все падает во мне. Черт! — всхлипываю я, снова тишина, и снова я чувствую на плече руку Эгиля.

Силье, говорит он. Нет! — кричу я ему, и он вздрагивает от моего крика, а я опять стряхиваю его руку со своего плеча. Не прикасайся ко мне! — кричу я. Силье, говорит он. Не прикасайся ко мне, говорю я. Я не понимаю… я в отчаянии, говорит он. Ты приводишь меня в отчаяние, Силье. Я хочу помочь тебе, понимаю ведь, что тебе плохо, говорит он и смотрит на меня большими, внимательными глазами. А я не хочу, чтобы ты мне помогал, говорю я во весь голос. Не хочу быть слабонервной истеричкой, которой после очередного срыва требуются твоя помощь и утешение, говорю я. Надоело мне это, и ты надоел, и я сама себе надоела, и я… — говорю я и заливаюсь слезами, наклоняюсь вперед, кладу руки на колени, смотрю в пол, качаю головой, а слезы так и бегут по щекам. Не знаю, что мне делать, всхлипываю я. Я так устала, ночами почти глаз не смыкаю, днем хожу в каком-то полусне, говорю я.

Ну будет, будет, говорит Эгиль, делает шаг ко мне, заключает в объятия. Нет! — кричу я, вскидываю руки и с силой бью его в грудь, смотрю на его опешившее лицо, когда он отшатывается назад. Ты способен хоть раз услышать, что́ я говорю? — кричу я. Не подходи! — кричу я, но он опять подходит, и поднимает руки, и опять обнимает меня, а я стараюсь оттолкнуть его руки, стараюсь отпихнуть его, но не выходит, он слишком сильный и крепко держит меня. Пусти! — кричу я, пытаясь вырваться. Пусти! — кричу опять, но он не пускает. Силье, говорит он. Уймись, Силье! — говорит он и обнимает меня еще крепче, я чувствую на шее его теплое дыхание, чувствую кончики его пальцев, упирающиеся мне в спину. Ну будет, будет, говорит он, проходит секунда-другая, в полной тишине, и я чувствую, как силы оставляют меня, те силы, что наполняли мое существо, и та жизнь, которая меня наполняла, тоже как бы ускользает прочь, я чувствую, как угасаю, вяну, умираю, нет сил продолжать, я утыкаюсь лицом в плечо Эгиля и плачу, а он гладит меня по спине, а я все плачу и плачу, и он осторожно покачивает меня из стороны в сторону.

Прости, Эгиль, говорю я, слышу свои слова, то, что говорило через меня, ушло, и я слышу, что уступаю, сдаюсь. Прости, говорю я. Все хорошо, Силье, тихо говорит он. Я не нарочно, я не хочу быть такой, говорю я. Не понимаю, почему я такая, говорю я. Почему говорю тебе такие вещи, ведь это неправда, говорю я. Все хорошо, Силье, говорит он, наступает тишина, я выпрямляюсь, смотрю в сторону, не в силах я сейчас смотреть на Эгиля, стою и смотрю на плиту. Но мне теперь почти всегда невесело, говорю я. И от этого очень больно, говорю я. У меня есть все, что можно пожелать, а я не рада, говорю я, и не понимаю почему, говорю я. Иногда думаю, что догадалась, в чем дело, говорю я, мне вдруг кажется, что я понимаю, но затем… буквально секунду спустя опять ну ничегошеньки не понимаю, говорю я, и опять тишина, и я вдруг опять начинаю плакать, бешенство и силы пропали, я чувствую, как меня снова наполняет тяжесть. Мне теперь почти всегда невесело, Эгиль, всхлипываю я. А это плохо для тебя и для детей, говорю я. Вы страдаете из-за меня, говорю я, я ведь вижу… и тогда становится еще хуже, говорю я и все плачу и плачу, а рука Эгиля все гладит и гладит меня по спине. Ох, Силье, говорит Эгиль, крепко прижимая меня к себе. Для меня и для девочек ты — это всё, говорит он. Я шумно вздыхаю, утираю мокрые щеки. Не говори так, Эгиль, говорю я, мне понадобилось несколько дней, чтобы примириться со смертью мамы, и моим детям вряд ли понадобится больше времени, чтобы примириться с моей смертью, говорю я, слышу свои слова, чувствую, как больно слышать такое, чувствую, как я опустошена, как отяжелела и устала. Да и тебе тоже, кстати, вырывается у меня. Что ты сказала? — спрашивает он, проходит секунда, я шумно вздыхаю, утираю слезы. Не знаю, говорю я, вообще ничего уже не знаю, говорю я, проходит несколько секунд, в полной тишине. Я тебя люблю, говорит Эгиль, проходит секунда-другая, я вздыхаю. Я тоже тебя люблю, говорю я.