Адам и Эвелин - Инго Шульце

— Все равно.

— Так чай или кофе?

— Что хочешь.

— Значит, чай, — сказала Эвелин.

На кухне стояла Габриэла и чистила яблоки. Кончики пальцев у нее были в тесте.

— Это на завтра, — сказала она, — воскресный завтрак.

— Можно я выскребу? — спросила Эвелин. — Сто лет этого не делала.

Габриэла придвинула к ней голубую пластмассовую миску, мизинцем открыла ящик с приборами и протянула ей десертную ложечку.

— Спасибо.

Эвелин принялась скрести ложкой по дну миски. Габриэла выкладывала нарезанные кусочками яблоки на полоску теста на противне.

— Хочешь? — спросила она, убрала тыльной стороной кисти прядь волос со лба и протянула Эвелин два кусочка яблока, которые не поместились на противень. — Поможешь мне почистить?

— Еще?

— Мы поставим их в духовку после пирога.

— Печеные яблоки?

— Вроде того, запеканка с корицей и ванильным соусом.

— Хм, — сказала Эвелин.

Она поставила вылизанную миску в мойку и залила ее водой.

Когда они кончили чистить яблоки, а чайник вместе со стаканами стоял на подносе, Габриэла сняла фартук и предложила Эвелин сигарету. Они подсели к столу и закурили.

— Ты даже не представляешь, как я здесь всем наслаждаюсь, — сказала Эвелин. — Словно я больше никогда и не жила нигде.

Однако после нескольких затяжек она снова потушила сигарету.

Адама в комнате не было. Эвелин накрыла на стол, поставила сахарницу и блюдце с кусочками яблок на середину стола и разлила чай по чашкам. Только когда она услышала из сада голос Адама и его смех, она заметила, что одно окно не закрыто до конца. Пахло костром.

Сначала она увидела свою соломенную шляпу у него на голове. Адам, держа перед собой раскрытый альбом, словно партитуру, достал одну из больших склеенных фотографий своих женщин и бросил ее в костер. Он действовал, не спеша. Переворачивал страницу, вынимал следующую фотографию, бросал ее в огонь. Одна из фотографий, догорев наполовину, поднялась в воздух, свернулась и истаяла в пламени. Больше всего Эвелин пугали размеренность и непринужденность его движений.

У забора остановились две женщины и начали жестикулировать, указывая в сторону Адама. Какой-то мужчина с соседнего участка справа попытался перелезть через изгородь. Над головой он, словно винтовку, держал лопату и что-то кричал. С первого этажа тоже доносился мужской голос, где-то захлопнули окно.

Адам листал дальше, доставал фотографии, бросал их в огонь и смеялся. В бутылку у ног Адама был воткнут кусок материи в голубую клетку.

В какой-то момент костер начал затухать. Пламя прибилось к земле. Адам захлопнул альбом.

Мужчина с лопатой схватил бутылку и унес ее из поля зрения. Однако он быстро вернулся назад и начал бить лопатой по затухающему пламени. Взметнулись искры. Адам отошел назад, давая место второму мужчине. Теперь оба начали подгребать к костру влажную листву, затоптали последние языки пламени и что-то прокричали.

Вдруг Адам через плечо посмотрел на нее, наверх, словно все это время знал, что она там.

Он снял шляпу, улыбнулся и вновь надел шляпу. Эвелин вся похолодела.

Она закрыла окно и отступила назад в комнату, пока не остались видны лишь женщины у забора — а потом не стало видно и их. Она задела стол и остановилась. Сорока продолжала прыгать по голым сучьям и веткам каштана и при этом раскачивалась туда-сюда, словно могла в любой момент потерять равновесие. В окне отражалась люстра. Под ней Эвелин увидела себя и вокруг себя всю комнату, которая казалась еще больше, чем в действительности, почти что огромной, и ровно посередине она увидела свою фотографию — маленькую и цветную.