Генетик - Анатолий Маев

Еврухерий решил подождать на лестничной площадке. Но потом, прихватив венок, спустился и позвонил в дверь с табличкой «7».

— Мне позвонить надо, — объяснил Макрицын.

— Заходи и звони.

Ясновидящий сообщил Вараниеву, что уже поехали за покойником и похороны, видимо, сегодня после обеда будут.

Сидя возле квартиры Ганьского, Еврухерий заметил, что в подъезде началось какое-то движение — до него доносились негромкие голоса, в основном женские и немолодые. Через некоторое время на лестнице показалась маленькая старушка в синей шерстяной кофте. Голова ее была повязана белым платком. Она перекрестилась на дверь Ганьского и спросила:

— Когда же случилось-то, сынок?

Еврухерий ответил, что позавчера вечером ему сообщил друг Аполлона.

Постепенно к квартире ученого подтянулось человек двадцать, преимущественно людей старых.

— Молодой-то какой ушел! — заметил один из них.

— А чего же ты удивляешься? Жизнь-то у них какая — сумасшедшая! Работы меняют, баб меняют, пьют, нервничают.

Еврухерию надоела толпа с ее разговорами, и он спустился вниз на лавку. Через какое-то время подъехали Вараниев со Шнейдерманом. Оба в черных костюмах и с цветами. Просидели до вечера. Толпа разошлась по квартирам. Уехали и первые лица партии «Мак. Лем. иЧ.».

Но ранним утром следующего дня Макрицын вернулся. Из подъезда выходил почтальон, и Еврухерию не составило труда проникнуть внутрь. Поднявшись на нужный этаж, позвонил. Безрезультатно. Он позвонил второй раз, немного подождал, повернулся и сделал шаг к лестнице.

В этот момент раздался характерный звук поворота в замке ключа. Ясновидящий метнулся к двери: на пороге стоял Ганьский с лицом, полным недоумения. Макрицын остолбенел, его повело в сторону Аполлона. Он медленно наклонился вперед, не владея более головой и равновесием, с широко открытыми глазами и со словами «это тебе от меня» протянул венок Аполлону Юрьевичу. Затем, потеряв сознание, рухнул на пол.

* * *

— Все замечательно! Все просто великолепно! — радовался переполненный эмоциями Вараниев, прохаживаясь по квартире Еврухерия и потирая ладоши. — Как же тебя угораздило так упасть, черт побери? Хорошо еще, что вперед завалился. А если бы назад рухнул, да затылком о ступеньки… Завтра бы тебя вместо Ганьского хоронили. Ядумаю, Еврухерий, ты в рубашке родился!

— Что же тут замечательного? — обиженно спросил Макрицын.

— То, что Ганьский жив. А ты абсолютно точно в рубашке родился, — повторил Вараниев.

— В ночной, хлопчатобумажной, — вставил Шнейдерман.

— На себя посмотри, Шнейдермуд! — отомстил Макрицын.

Вмешался председатель:

— В случившемся ты, Еврухерий, сам во многом виноват: побежал сломя голову венок заказывать, ничего толком не узнавши… время похорон Ганьскому назначил… С чего? Нельзя же быть таким легкомысленным! Ладно, все, забыли. Давай-ка поскорей выздоравливай и вливайся в работу. Людей нам не хватает, поэтому я решил поручить тебе очень важное мероприятие пропагандистского толка. Через пару дней поговорим.

Оставив «апартаменты» Макрицына и оказавшись на улице, Шнейдерман закатился гомерическим смехом и заразил им председателя. Два взрослых гражданина с полуседыми головами ехали на машине в сторону метро «Динамо» и хохотали.

Когда приступ смеха отпустил их, Шнейдерман рассказал Вараниеву про визит похоронного агента.

— Я не знал что и думать. А когда увидел нашего придурка с венком, мне все стало ясно. Одного понять не могу: почему он всегда мой адрес называет? Может, это болезнь какая? Макрицын ведь, согласись, странный.

— Черт его знает, Бибик! В любом случае парень он очень хороший. А странный или не странный… Все мы не идеальные. У него, может быть, отклонений чуть больше. Это и объяснимо в конце концов: все-таки опухоль мозга удалили.

Шнейдерман не возражал. Он и правда тепло относился к Еврухерию, а что постоянно задевал его, тут ничего не поделаешь — такой характер.

— Я вот чего опасаюсь, Виктор: представь, окажется Макрицын свидетелем какого-нибудь преступления. Милиция, свидетели, опрос… Ведь наверняка опять мой адрес даст. Проблем тогда не оберешься.

— Бибик, это все, что тебя волнует на сегодняшний день? Оставь… У нас сейчас есть задача номер один! У тебя какие мысли на этот счет?

Шнейдерман задумался. Он пока не имел конкретных идей.

— Ничего не могу сказать, — ответил после небольшой паузы Боб Иванович. — Ганьский мне не нравится — скользкий тип. Доверять ему нельзя. Значит, надо заставить. Но как — не знаю. Остается предложить ему деньги. Уверен, что за деньги он все что можно продаст. И то, что нельзя продать, тоже.

— Нет, не продаст. Тут ты ошибаешься. Потому что не учитываешь главного: он настоящий ученый, — возразил Вараниев.

— Настоящие ученые по миллиону в валюте не берут! — настаивал на своем Шнейдерман.

Председатель вздохнул и тоном наставника ответил:

— Бибик, у тебя одна беда: упрямый слишком. Ведь ты не знаешь причин, которые подтолкнули его на сделку. Яполностью согласен с тобой в том, что настоящие ученые по миллиону в валюте не берут. Но я бы обязательно добавил: в нормальных странах, где им и так платят миллионы валютой. Во всяком случае, ученым его уровня. Ганьский взял не от жадности, а от бедности. Или ты не помнишь, как кандидаты и доктора наук на рынках вязаными шапочками торговали? Им в институтах и университетах меньше, чем уборщицам, платили. Потому-то и нет у нас сейчас науки: старики ушли, уехали, умерли, а молодежь за копейки работать не идет — не выживет. А когда не станет таких вот Ганьских, тогда и наука у нас закончится, говорю тебе определенно. И знаешь, кто навел меня на такую мысль? Сам Ганьский. Мы с ним как-то говорили на эту тему, и я поначалу спорил с ним. Потом же, поразмыслив, понял: он прав. Ладно, что делать-то будем? Пожалуй, надо пойти к нему и поговорить напрямую.

* * *

В то время, когда у квартиры Аполлона Юрьевича в ожидании покойника и сидел с печальными мыслями Макрицын с венком да толпились старушки из подъезда, Ганьский с Мариной находились в клинике профессора Гисса. Случай на банкете потряс женщину, чего нельзя сказать о самом потерпевшем.

— Успокойся, — говорил он Марине, — ничего страшного не произошло, опасности нет. А спину подлечим.

Обследовав Ганьского, доктора посоветовались и расписали его лечение на ближайшие три месяца.

— Жизнь закончилась! — печально констатировал Ганьский. — Но деваться некуда. Начинаем жить заново.

Начало новой жизни очень не нравилось Ганьскому, но, будучи человеком педантичным и ответственным, он строго следовал предписанной терапии. На научную деятельность времени катастрофически не хватало, поэтому ученый сосредоточился на одной теме — по контракту с одним из британских медицинских издательств дописывал монографию о биохимических аспектах эволюции гена. Когда оставался свободный час-другой, Аполлон Юрьевич занимался редактурой нового сборника стихов Залпа.