День, когда я тебя найду - Лайза Джуэлл

– Я работаю неофициально. Просто помогаю. Никакой огласки нет. Пока. А если и будет, то в виде исследовательской статьи, с большим охватом, полным интервью, без непристойностей.

Китти снова пытается закрыть дверь.

– Посмотрите! – продолжает Лесли. – Видите этого человека? Это Грэхем Росс. Помните его? Китти, это брат Кирсти. Мальчик, который приходил в ваш дом, которого ваш племянник взял в заложники и сломал ему руку. Истязал. Он прожил всю жизнь в неопределенности, потому что не мог вспомнить, что случилось той ночью, – она прерывается, удерживая дверь от попыток Китти ее захлопнуть. – А теперь он вспомнил. Вспомнил, что сделал Марк Тейт. Китти, вы ему обязаны. Обязаны рассказать, что знаете.

Китти вдруг отпускает дверь и выглядывает наружу. Смотрит на Фрэнка и вздыхает. Ее глаза наполняются слезами.

– Бедный мальчик.

Потом она выпрямляется и поворачивается к Лесли:

– Он может войти. Но только он один.

– Но как же так! – возмущается Лили.

Не обращая внимания, Китти обращается к Фрэнку:

– Пожалуйста, заходи. Я расскажу тебе все, что смогу.

Фрэнк смотрит на Элис, потом – на Китти.

– Пожалуйста, можно я возьму подругу? Элис обо мне заботилась. Она ни при чем. Просто хороший человек.

Китти коротко кивает и распахивает перед ними дверь.

Они поворачиваются к Лили и Лесли с улыбками сожаления.

– Ну, пойдем, попробуем пока кремовый чай? – предлагает Лесли.

– Что такое кремовый чай?

– Такая еда. Пошли.

Китти проводит их на кухню. Помещение отделано темным деревом и белоснежным пластиком, над центральным островом висят светильники, в другом конце стоят два больших дивана. Французские окна выходят в ухоженный сад. Китти сажает их за стол, заваривает чай в большом чайнике в горошек и открывает пачку имбирного печенья.

Наконец она разглаживает темно-синие брюки и садится.

– Мне так жаль, – говорит она Фрэнку. – Так жаль твоего отца и твою сестру, и так хотелось бы… – она вздыхает. – Я так и знала. В тот день, когда он вернулся с пляжа, рассказал про «милую семью» и попросил приготовить пирог, я сразу поняла: что-то не так. Добром это не закончится. Марк всегда был… – она умолкает, снимает с чайника крышку, помешивает и закрывает снова. – Проблемным. Брат моего мужа с женой усыновили его уже в довольно взрослом возрасте. То ли в восемь, то ли в девять лет. Их дочь была уже подростком, стала более независимой, и им, видимо, захотелось все повторить. Но с младенцем они возиться были не готовы. Поэтому решили взять ребенка постарше. А Марк был таким красивым маленьким мальчиком, они просто влюбились в него и не думали о последствиях и возможных проблемах с ребенком, пережившим жестокое обращение. Они думали, что смогут залечить его раны и наверстать упущенное, но, увы, ошибались. Его жестокость была врожденной.

Она наливает чай в три чашки, ставит чайник на подставку и передает Элис молочник:

– Добавляйте молоко по своему вкусу. В общем, они не смогли с ним справиться. Марк хотел все и сразу: лучшую одежду, лучшие игрушки, все время и внимание родителей. Его сестра, Камилла, уехала жить к друзьям, когда ей исполнилось семнадцать, – не смогла этого выносить. Но, по какой-то неведомой причине, со мной и с моим мужем Марк вел себя нормально. Может, потому что у нас не было своих детей. Потому что он жил не с нами и мы не пытались его воспитывать. У нас была вся эта земля, – она показывает в окно, – собаки, большой дом у моря. Он проводил у нас каникулы и большую часть выходных. И с ним никогда не было легко. Марк никогда не был простым ребенком. Но с нами он становился не таким сложным. У меня с ним была особенно крепкая связь. Но когда он стал старше… – Она передает Элис тарелку с печеньем. – Я начала замечать проявления его темной стороны. Особенно рядом с девушками. Он был задирой. Думал, что девушки должны исполнять все его пожелания. Я видела, как ужасно он обращается с милыми девушками, которые приходили к нам домой, очарованные его красотой, – Китти со вздохом качает головой. – Уже тогда я начала беспокоиться, что однажды может случиться что-то плохое. Но он приходил к нам, приносил сумку с вещами, коробку конфет и обнимал меня. Я любила его объятия. Моему мужу никогда не нравилось обниматься, а мне, видимо, этого не хватало. Он приходил, брал собак и часами бросал им мяч, я смотрела на него и думала: он перерастет все свои глупости, встретит чудесную девушку, образумится и все будет прекрасно.

Но потом мой муж умер, – Китти вздыхает. – Это стало для Марка ударом. Думаю, он почему-то винил в этом меня. Объятиям пришел конец. Как и конфетам, веселью и смеху. Должна признать, его присутствие стало для меня довольно тягостным. К этому моменту он окончательно отдалился от родителей и жил у нас. Они отреклись от него, когда ему было восемнадцать, после того случая…

– Случая? Какого случая? – спрашивает Фрэнк.

Китти снова разглаживает брюки.

– С девушкой. Подругой его сестры. До суда дело не дошло, но ситуация была неприятная, и родители решили окончательно разорвать отношения. Непростительный поступок, – она медленно качает головой. – Сначала я была благодарна, что он рядом со мной после смерти мужа, но через несколько недель он… Жить с ним становилось все сложнее. Тем летом мы отправились в Рэдинхауз-Бэй, как делали много лет. Я надеялась, там станет полегче. Но там он начал злиться еще сильнее, злиться на меня, злиться на весь мир. В нем была… Какая-то враждебность. Я начала запирать дверь спальни на замок.

Китти посмотрела на них, подчеркивая резкость последней фразы.

– Но однажды он ворвался в дом, переполненный радостью, заговорил о пироге и о вас, «милой семье». Я догадалась, что дело в девушке, и в глубине души понадеялась: может, это она? Загадочная девушка, которая образумит его. А потом вы пришли в гости, и я увидела малышку Кирсти: такую юную, невинную, совершенно неспособную справиться с раненой душой Марка. И у меня упало сердце.

Элис смотрит на Фрэнка. Интересно, о чем он думает? Он выглядит таким закрытым, таким отчужденным.

– Итак, – продолжала Китти, поглаживая пальцами чашку, – он ходил с ней гулять, был от нее без ума, дарил цветы, водил ее в кино, а потом вдруг пришел домой и заявил, что все кончено, что ему плевать, вернее, «насрать», что он найдет и получше, а она просто маленькая… – Китти осекается. – В общем, он произносил не самые лучшие слова. Но это продлилось всего несколько дней, потом он вроде пришел в себя, приехала его знакомая девушка, он сказал, певица. Он собрался с друзьями на ее выступление. Я испытала облегчение. Большое облегчение. Казалось, он наконец смог пережить смерть моего мужа. Странное увлечение твоей сестрой как будто осталось в прошлом. Он попросил меня уехать на одну ночь, хотел пригласить друзей после концерта и, может, каких-то приятелей из города. Пообещал, что вечеринка ограничится баром. Что все будет под контролем. И разумеется, я согласилась. Я была готова на все, лишь бы он стал немного счастливее. И уехала сюда на одну ночь. Мне даже хотелось побыть одной, отдохнуть от Марка. Но потом… – у нее на щеке дергается мускул, и она стучит ногтями по чашке. – Звонок из телефонной будки, примерно в час ночи. «У меня проблемы». Боже. Никогда не забуду. У меня проблемы. Казалось, я ждала этого звонка с нашей самой первой встречи. И вот. Он едва дышал от боли. «Я умираю», – повторял он. Я умираю! Он не позволил мне вызвать полицию. Я даже не спросила почему – в глубине души я знала причину. Не что случилось, но почему. Я сразу села в машину и приехала за ним в Миддлхерст-Бэй. Он сидел на камнях, в луже крови. Он был бело-синего цвета. Словно труп, выброшенный на берег. Я припарковалась и спустилась вниз по камням, в совершенно неудобных туфлях – я надела первые, что попались под руку. По дороге я порезала чем-то ногу. У меня до сих пор есть шрам. Вот здесь, – она закатывает аккуратные брюки и показывает бледный вертикальный шрам на левой голени. Медленно расправляет штанину и продолжает: – Море той ночью было оглушительно-бурным. Я видела спасателей с фонариками на лодках, видела синие огни в городе. Той ночью старый сонный Рэдинхауз-Бэй ожил. Никогда не забуду. Я спустилась к нему и умудрилась поднять его на ноги. У нас было всего несколько минут. А потом он показал на откос внизу. «Проверь, – сказал он, – мертва ли она».