Мы - Дэвид Николс

Фрея внимательно оглядела меня с головы до ног. Конечно, это очередное клише, но ее глаза действительно просканировали меня с головы до пят.

— А вы, оказывается, здорово разбираетесь в искусстве, — сказала она.

Я скромно пожал плечами:

— Моя жена — вот кто действительно эксперт. А я просто попутно кое-чего от нее поднахватался. — Из Интернета, надо было сказать. Я так хорошо подкован, потому что черпаю оттуда сведения. Однако я решил оставить эту информацию при себе и, заложив руки за спину, прямо как заправский экскурсовод, размашисто зашагал вперед.

— И тогда чем вы занимаетесь?

— Я ученый. По образованию биохимик. Боюсь, ничего общего со сферой искусства. А вы?

— Я дантист, и, по-моему, биохимия — это замечательно. Лечение зубов тоже не самое высокохудожественное занятие.

— Но очень нужное!

— Полагаю, что так, но вряд ли оно оставляет много возможностей для самовыражения.

— У вас изумительные зубы, — точно последний идиот, заметил я.

— Что ж, как только люди узнают, что ты дантист, они тут же начинают заглядывать тебе в рот. Наверное, хотят проверить, выполняешь ли ты то, что проповедуешь.

— «Выполняешь то, что проповедуешь» — вот видите? У вас просто невероятный английский.

— Вы хотите сказать, что я знаю много клише?

— Не клише. Идиом. Ваша речь весьма идиоматична.

— Вы меня захвалите!

— Простите.

— Да нет, я не возражаю. С чего бы мне возражать?

И уже в самом конце экспозиции мы обнаружили потрясающие полотна Карпаччо, занимающие целый зал и рассказывающие нам легенду о жизни святой Урсулы, примерно как в книжке комиксов. Если я что-то и знаю об искусстве Возрождения, так это то, что все святые, как правило, плохо кончали. И в данном случае непорочная Урсула говорит «до свидания» своему жениху и покидает Британию, чтобы отправиться в паломничество с благочестивыми девами, в количестве 10 000 человек, но под Кёльном их всех убивают гунны. На одном из полотен стрела попадает Урсуле прямо в грудь, и меня вдруг заинтересовало, какой такой месседж содержится в данной детали.

— А мораль такова: нечего зазря таскаться в Кёльн, — заметила Фрея.

— Я был в Кёльне на конференции. По-моему, очень славный город.

— А девственники среди вас были?

— Ну, если учесть, что там присутствовали сплошь биохимики, почти наверняка.

Она подошла к картине поближе и задумчиво склонила голову:

— Бедная святая Урсула. Бедные десять тысяч девственниц. И все же есть нечто успокаивающее в осознании того, что у кого-то отпуск прошел еще хуже, чем у тебя.

Несмотря на запекшуюся кровь в последних сценах, это были замечательные живописные полотна, полные и цвета, и жизни, и вымышленных городов под кобальтовыми небесами, с четкой перспективой, столь характерной для искусства Раннего Возрождения, когда картины словно создавались с помощью потрясающих чертежных наборов.

— Без ложной скромности могу сказать, что родись я в эпоху Возрождения, то вполне мог бы разработать теорию перспективы.

— Да! — воскликнула Фрея, схватив меня за руку. — А я вот, глупая, всегда удивлялась, почему никто не сообразил это сделать раньше. Слушайте все! Я только сейчас поняла, что чем дальше расположен предмет, тем меньше он кажется.

Я рассмеялся, затем вспомнил о своем новом амплуа — историка искусства.

— Но на самом деле все, конечно, немного сложнее.

— Конечно, конечно.

— Мне нравится, как Карпаччо изобразил Англию.

— Да, — согласилась Фрея. — Только она почему-то выглядит точь-в-точь как Венеция.

— Полагаю, что, если ты всю жизнь прожил в Венеции, все страны представляются тебе похожими на твой родной город.

— Тогда зачем мечтать о чем-то еще?

А потом мы снова вышли в голубое, прозрачное утро, и окружающий нас пейзаж показался нам чуточку ярче и живее, чем на полотнах старых мастеров. И странные, с утолщением сверху, трубы были на месте, и та же самая подчеркнутая геометрия зданий, и те же фруктовые оттенки розового, и оранжевого, и персикового, и тот же панорамный вид на восточную часть города, открывающийся с моста Академии. Мы с Фреей стояли и любовались.

— Какое место, — вздохнула Фрея. — Его не должно было быть здесь, и вот оно перед нами.

— На площади Санта-Маргерита есть чудесное кафе, — сказал я. — Если вы не слишком торопитесь…