Хроника стрижки овец - Максим Кантор

Главный герой минувшего века – не Ленин, не Черчилль и не маршал Жуков, но Гельмут Джеймс фон Мольтке – немец, в одиночку восставший против нацизма. Он из семьи легендарных фельдмаршалов, возглавлявших германские войска во время Франко-прусской и Первой мировой, имел все шансы делать военную карьеру в Третьем рейхе – вместо этого организовал кружок гуманистов, создал проект нового общества Германии, написал письма против зверств Вермахта.

О победе не думал, он не был среди заговорщиков 44-го года (многие из тех заговорщиков были сами преступниками: Артур Небе возглавлял айнзацгруппу «Б», Штюльпнагель перемещал польских и французских евреев в лагеря), он даже протестовал против убийства Гитлера, дабы не делать из фюрера мученика.

Гельмут Джеймс фон Мольтке был католик и юрист – стремился обосновать нравственное общество, руководствующееся правом; когда писал фельдмаршалу Кейтелю о зверствах германских войск в России, выполнял гражданский долг.

Гельмут фон Мольтке не представлял партию – за ним только вера в Бога и убеждение, что нравственный закон является мерой истории.

Фельдмаршал Кейтель наложил известную резолюцию на доклад об истреблении советских военнопленных: «Сомнения соответствуют представлениям о рыцарском характере ведения войны. Здесь же речь идет об уничтожении мировоззрения. Поэтому я одобряю данные меры и беру их под свою защиту».

Под «мерами» и «уничтожением мировоззрения» имелось в виду уничтожение людей. Это касалось не только комиссаров, поименованных в знаменитом приказе, речь шла не только об уничтожении евреев и не только об инструкции Гитлера от 30 марта 1941 года, зачитанной перед генералами Вермахта.

«Уничтожение мировоззрения» подтверждалось как общий курс постоянно: в локальных приказах по войсковым группам, которые отдавали Кейтель, Йодль, фон Браухич и Гальдер, которые транслировались широко и применялись солдатами Вермахта к исполнению. Совокупно с айнзацгруппами именно рядовые солдаты принимали участие в подавлении сопротивления гражданского населения, в так называемых «акциях» и – если отдельные офицеры и возмущались – голос их не был услышан.

Доклад Мольтке и его позиция – были самоубийством.

Гельмута фон Мольтке арестовали и расстреляли в тюрьме Плотцензее. Перед смертью Мольтке написал жене: «Возможность умереть за убеждения является привилегией».

Было время, о войне говорили много и страстно, потом стали забывать. Сегодня возвращаются к теме войны с иной интонацией, нежели прежде, – негласно договорились объявить войну фактом истории и снизить пафос оценок. Сегодня жертва фон Мольтке выглядит едва ли не напрасной. Почти признали, что не было правых и виноватых, – и, наконец, появился фильм, который мастерски снимает напряжение в болевых точках. Да, были трагедии – но ведь была война, это естественно.

Конечно, холокост отрицать не приходится, но если рассказать в нужной интонации, будет не так страшно.

Показана дружба солдат Вермахта с гражданским евреем, они в одной молодой компании; официальная пропаганда евреев преследует, а на бытовом уровне противоречий нет. А вот медсестра-еврейка объясняет медсестре-немке, почему ухаживает за ранеными немецкими солдатами: ведь они тоже люди. И уж если еврейка простила немцев в те годы, что же мы спустя семьдесят лет осуждаем? И про смертность советских военнопленных мимоходом объяснили: не подписал Сталин Женевскую конвенцию, так и получилась большая смертность. Война – как эпидемия; в эпидемии никто не виноват, но все страдают. Зачем обвинять всех скопом, когда следует рассмотреть каждую судьбу, увидеть в солдатах – людей.

И стараемся понять правоту каждого; но для того, чтобы принять сотни личных оправданий, приходится забыть меру истории, а мера существует.

Вообще людям свойственно измерять реальность: пространство и время имеют координаты. Так же тысячелетиями измеряли зло, взвешивали преступления: и Кодекс Юстиниана, и Правда Ярослава, и Яса Чингисхана, и российский УК – все о том же: до какой границы можно дойти, а что – за гранью. Про бытовые преступления мы понимаем, кражу с грабежом не путаем, но доходит до большой истории, и мы доверяем идеологии, намеренно путающей параграфы и перевирающей статьи.