Клуб юных вдов - Александра Коутс

Сегодня пятница, последний учебный день, причем день укороченный. Мы с Лулой наконец-то представляем свой проект. Наша презентация превращается в старое доброе слайд-шоу: детские снимки и фотографии артефактов, комментарии и разъяснения, а также саунд-трек, составленный из маминых записей. Как выясняется, жители острова во многих отношениях похожи на детей маленьких материковых городков. Мы пытливы. Мы общительны. Мы заводим друзей, теряем их и снова заводим. И иногда мы уезжаем с острова. Но где бы мы ни оказывались, остров всегда остается с нами. Возможно, такие чувства в отношении своей малой родины возникают у всех, однако мне кажется, что остров накладывает определенный отпечаток на тех, кто здесь вырос, на нас взрослых.

После уроков мы с Лулой договорились встретиться возле тату-салона. У них с Гасом все идет нормально, она помогает ему после занятий. Забавно смотреть на то, как она общается со своим парнем. Удивительно то, что она подпускает его к себе, не отвергая при этом всех остальных. Принимаю это к сведению.

На пути в город неожиданно для себя сворачиваю в сторону. Я много думаю о Митче, о Молли и о коттедже. Митч навестил меня в больнице, но большую часть его визита я проплакала, уткнувшись в рукав больничной сорочки. Разговор у нас не получился, и я хотела бы попробовать еще раз.

Подъездная дорожка вымощена новой плиткой, траву на лужайке недавно скосили. В саду появился огородик, обнесенный заборчиком, и я на мгновение решаю, что Митч занялся ландшафтным дизайном. Но потом вижу Молли, склонившуюся над упаковкой с саженцами латука. По развороту плеч, по тому, как движутся мышцы у нее на руках, я понимаю – что-то изменилось.

Когда я останавливаюсь и заглушаю двигатель, Молли выпрямляется, снимает садовые перчатки и бросает их на землю.

– А вот и ты! – Она улыбается.

Делаю глубокий вздох и иду к ней. Я стараюсь не смотреть на коттедж. Мне тяжело видеть его. Пока.

– Решила заехать, чтобы извиниться, – запинаясь, говорю я. – Еще раз.

Повисает долгая напряженная пауза, Молли смотрит на меня, а затем одной рукой обнимает за плечи.

– Проходи, – говорит она и ведет меня к большому дому. – Съешь пирога.

В доме Молли усаживает меня за обеденный стол в столовой. Стол круглый – Молли твердо верит в то, что есть надо в кругу, – в центре стоит голубая ваза с оранжевыми и золотистыми тюльпанами. После похорон я старалась держаться от большого дома подальше, но каждый раз, когда я оказывалась внутри, Молли спала на диване под грудой одеял или перебирала фотографии, и взгляд у нее был стеклянный, отсутствующий.

Одеяла все еще лежат кучей на диване, да и пол довольно грязный, как будто его месяцами не мыли, но шторы раздвинуты, и комната залита светом. Молли моет руки, и я вспоминаю, как впервые ела в этой комнате. Вспоминаю, как Молли учила меня мыть чугунную сковородку. Я вижу у беспроводного телефона тот же яркий блокнот для записей и тот же керамический стакан с шариковыми ручками. Я вспоминаю, как было тепло и уютно в этой комнате, где у всего было свое место.

Молли отрезает два куска пирога – с клубникой и ревенем, ее коронное блюдо – и приносит их на стол. Садится напротив и передает мне вилку.

– Лето пришло, – говорит Молли с улыбкой. – Наконец-то.

Киваю и отрезаю кусочек. Мне многое хочется сказать. Я хочу сказать ей, что не забыла. Ничего. Я не забыла ни ее, ни Митча, не забыла все, что они сделали. Я не забыла Ноя, хотя изредка вела себя так, будто хочу его забыть. Еще мне хочется сказать ей, как много ее семья привнесла в мою жизнь, и как сильно изменило меня время, прожитое с ними.

Но вместо этого ем пирог. Молли рассказывает мне о саде, о новых сортах помидоров, которые собирается посадить в этом году.

Она в приподнятом настроении, но в ее глазах таится тьма, в них, как силовое поле, висит тень прежнего отчаяния. Пусть на столе стоят цветы, а в духовке печется пирог, однако скорбь маячит повсюду как постоянное напоминание о том, что человеку никогда не исцелиться.