Белый, белый день... - Александр Мишарин

Он замотал головой, начал стучать по ушам ладонями, чтобы избавиться от наваждения. И на мгновение оглох.

Он попытался попробовать голос, но горло перехватил спазм.

Лука попытался откашляться, но что-то тупое и твердое застряло во рту.

Выпив воды, он спустил ноги с кровати и попытался сделать дыхательную гимнастику…

Потом, босой, прошел к роялю. Открыв крышку, долго смотрел на бело-черный ряд клавиш, как будто видел их впервые.

Он взял несколько аккордов… Лука боялся набрать воздух в легкие и взять первую ноту. И она не получилась…

Он попробовал снова, но будто спазм, задержка дыхания перекрывал подачу голоса.

Он прокашлялся, закрыл глаза… Внутренне сосредоточился на дыхании… Но диафрагма тоже была скована и даже чуть-чуть дрожала.

Мордасов опустил голову на руки, ослабил мышцы брюшного пресса и затих на мгновение.

Что это было?

Ему показалось, что тот ночной предутренний крик по-прежнему звучал, не отпускал его. Он проглотил слюну, но сухости в горле не было.

Луке Ильичу стало страшно… Неужели он потерял голос? Этого не могло быть! Нет! Нет… Только не это!

Он встал, отошел от рояля, постарался забыть об утреннем уроке. Сделал несколько шагов… и, не отдавая себе в том отчета, вполголоса начал напевать мелодию хорала. Ему стало легче.

Мордасов чуть увеличил силу звука, и весь его голосовой аппарат послушно зазвучал.

Он подбежал к роялю и начал на слух аккомпанировать себе. Голос слушался его. Почти как раньше!

Мордасов снова и снова повторял основную мелодию хорала, и вот уже она звучала в полный, летящий, привычный голос певца.

Уходила дрожь диафрагмы, столб воздуха наполнял легкие, звук привычно и полно ударялся в купол нёба и летел со все нарастающей силой…

Он был счастлив! Все… Голос… Жизнь… Будущее возвращалось к нему.

Мордасов вдруг услышал аплодисменты. Это тихо вошедшие в гостиную Карл Греве и Альберт Терентьич стояли с цветами у дверей.

– Что вы такое новое поете? – спросил Карл Греве, вручая Мордасову цветы. – Я не помню, откуда эта ария.

– Я тоже не знаю! – всплеснул руками, как всегда одновременно восторженный и озабоченный Альберт Терентьич.

Мордасов не ответил и только хитро подмигнул им.

– Ну как? Нравится?

– Это гениально! – вскричал Альберт Терентьич.

– Божественное… – развел руками невозмутимый Карл Греве. – Вы что-то раскопали у старых мастеров?..

– Современный! Современный композитор… Из наших, из России… Это цикл хоралов, которые он подарил мне этой ночью!

Мордасов усадил гостей за стол и, откупорив бутылку шампанского (которую тут же выхватил у него Альберт Терентьич), продолжал:

– Буду петь на фестивале в Зальцбурге. Этой зимой.

– Надо успеть подать заявку! – отметил себе в блокноте Карл Греве.

– Это будет мировая премьера! – шумел Мордасов, поднимая бокал. – Надо собрать прессу… Презентации… В общем, всё… Всё! Договориться с основными телестудиями об одновременной трансляции на Японию, США, Скандинавию. Ну а Европа сама подключится!

– Это будет… – замялся Карл Греве, – стоить!

– Ну сколько? Сколько будет стоить?

Альберт Терентьич и Карл Греве быстро начали подсчет, потом переглянулись и замерли, глядя на маэстро.

– Ну! Говорите! – рявкнул Мордасов.

– Три… – осторожно вымолвил Альберт Терентьич…

– Три с половиной миллиона… долларов, – как приговор, объявил Карл Греве.

Мордасов исподлобья посмотрел на одного, потом на другого…

– А вернется… сколько?

Карл Греве пожал плечами и осторожно вымолвил:

– Смотря какой будет успех…

– Успех будет! Будет! – рявкнул Мордасов. – Это я вам говорю!

– Да, да, конечно… – быстро согласился с ним Карл Греве. – Всё за это!

– Ну, так в случае успеха…

– Миллионов пять… Может быть, с половиной, – осторожно, покачивая головой и как бы уверяя себя в будущем успехе, выговорил Карл Греве.

– Бери спокойно… шесть, – вдруг поднялся с бокалом шампанского Альберт Терентьич. – А потом продадим права на записи… Мировое турнэ опять же…

– А кто композитор? – неожиданно осторожно спросил Карл Греве.

– Мой друг… Олег Овсянников. Лауреат… Народный артист! – захохотал довольный Мордасов.

Лицо Карла Греве исказила гримаса, как от легкой зубной боли.

– Его же надо раскручивать… В Европе… В Америке! Везде! Его же никто не знает…

– Как не знает? У него были знаменитые фильмы!

– Когда? Тридцать лет назад! Ни этих фильмов, ни его имени никто уже не помнит!

– Я же помню! – еще сопротивлялся Лука Ильич.

– Он – ваш друг! – развел руками Карл Греве. – А потом, если бы он был молод… Восходящая звезда, новое поколение русской музыки! Поверьте, это было бы легче! А так… Забытый всеми… старый консерватор… классическая школа. – Карл Греве развел руками.

– Я тоже старый консерватор! – набычился Мордасов. – И тоже классической школы!

– Нет… Я ничего не говорю! – замахал руками Карл Греве. – Деньги делают все!

Мордасов вскочил. Хотел сказать что-то резкое, но только опустил кулак на стол.

– Вот так-то лучше. Это мой композитор! Это мои деньги! И я… я так хочу!

– Значит, так и будет! – воссиял Альберт Терентьич, вскакивая следом за маэстро.

Карлу Греве ничего не оставалось, как тоже подняться и третьим чокнуться за новую прихоть своего знаменитого хозяина.

– Кстати, Лука Ильич, – начал, чуть сконфузившись, Карл Греве. – Вы помните обещание петь «Кармен»?

– Когда? Когда я обещал?

– Вчера! Директору Большого… – Карл Греве был уже явно растерян.

– Ничего не помню! – пожал плечами Мордасов. – И когда же я должен петь?

– Через три дня, – вставил Альберт Терентьич. – Ну партия у вас готова. Одна-две трактовые репетиции и…

– Да не буду я петь Хозе! – всплеснул руками от возмущения Лука Ильич. – Вы посмотрите на меня?! Какой я Хозе?! Ста сорока килограммов?!

Он повернулся вокруг себя, демонстрируя свою раздавшуюся талию… А потом похлопал по лицу по брылям.

– Я старик! Толстый старый птеродактиль! А не двадцатитрехлетний солдат! – И вдруг, подмигнув Карлу и Терентьичу, спросил в лоб: – Полмиллиона за Хозе они дадут?

Оба отвели глаза, а Терентьич даже замахал руками: