Белый, белый день... - Александр Мишарин

Он быстро повернулся к Луке и испытующе посмотрел на него.

Мордасов сидел не шевелясь.

– Или думаешь иначе? – с прежним напором спросил Олег. – Думаешь, какой-нибудь ген гениальности передался бы им все-таки…

– Не знаю…

– А моя Елена все пытается родить от меня. Какого-то доктора нашла. Искусственное осеменение. Так-то я уже ни на что не способен. Допился… Старик стал. Полный ноль в этом смысле.

Олег говорил это с какой-то странной, растерянной улыбкой.

– Давай выпьем за эту суку! – с веселым отчаянием вдруг заторопился Овсянников. – Это ведь она меня содержит. Вот книгу обо мне написала…

Он вытащил из стопки книг на столе довольно увесистую брошюру и протянул ее Мордасову.

На обложке была фотография молодого, лукавого и очень обаятельного Овсянникова.

– А теперь о тебе собирается писать! Я ей это подсказал… – Олег пересел поближе к Мордасову и положил ему руку на плечо. – Я много о тебе ей рассказывал. Ночами напролет… Напьюсь, лягу и говорю, говорю… А она сидит в изголовье и только по волосам меня гладит.

Олег вдруг всхлипнул, попытался сдержаться, но слезы взяли свое.

– За Елену! – решительно произнес Лука Ильич и громко чокнулся с дрожащей рюмкой Овсянникова.

Тот залпом выпил и, откинувшись на спинку дивана, запрокинул голову и затих.

Его глаза были открыты и устремлены в потолок.

– Спасибо, что приехал… – еле слышно произнес Олег. – Спасибо. Напоследок надо было мне тебя увидеть… Просто так – как оживший сон.

Мордасов смотрел на его крупную седую, еще кудрявую голову, на сбившееся пальто, на вылезшую наружу тельняшку, на голые ноги в стоптанных тапочках… На дрожащую руку, с трудом удерживавшую рюмку.

Но у него не было жалости, а уж тем более презрения к этому необычному, бурному, непредсказуемому человеку.

Он просто не знал, что сказать… Как утешить этого, в общем-то уже незнакомого ему, человека, который тридцать лет назад был его другом.

Была уже полная ночь. За окнами стояла тишина, изредка доносился отдаленный шум одиноких машин.

Где-то недалеко (в соседней квартире?) бодрствовала Елена, ожидая, чем кончится их встреча.

Внизу, в машине, ждал его Вэл… Мордасов достал сотовый телефон и набрал его номер.

– Слушаю, Лука Ильич, – тут же отозвался охранник.

– Не спишь? Я уже… Еще немного побуду здесь… Олег резким, быстрым движением выхватил у него из рук мобильник.

– Рано еще собрался! – выкрикнул он чуть ли не с угрозой. – Может, последний раз видимся…

И вдруг, почти нежно улыбнувшись, попросил Луку тихим голосом:

– Посиди со мной! Еще немножко… Еще чуть-чуть, – пропел он последние слова.

Мордасов пригнулся, облокотился руками о колени и вдруг тихо произнес:

– Я столько лет ждал… чего-то подобного. Ночь, бутылки, полутьма. И мы сидим вдвоем. Наедине, как раньше!

У Луки Ильича уже чуть кружилась голова от выпитого, от усталости после всего этого долгого дня, концерта, банкета, обилия людей, разговоров, поездок, неожиданностей… Он расстегнул сорочку, снял бабочку, сунул ее в карман. И вдруг глубоко, облегченно вздохнул…

– О, Господи! Как хорошо!

– Что – хорошо? – как эхо спросил Олег.

– Хорошо… что я первый раз в Москве почувствовал себя дома. Дома!

Лука протянул руку к опустевшей бутылке, но Овсянников вспрыгнул, как на пружине, и, бросившись в угол комнаты, обернулся с двумя полными, водочными бутылками.

– Ага! Думал – последняя, – неистово хохотнул он. – У меня там целый ящик!

Мордасов мигом сорвал колпачок с одной из бутылок, и расплескивая, налил им обоим по рюмке.

– Олежка! Дорогой мой! – Он обнял Овсянникова за плечи и прижал к себе. – Слава богу, что я застал тебя… Что ты здесь! Живой, талантливый! Знаменитый! Не сдавшийся! Куролесишь, как хочешь! Дай я тебя поцелую.

Он сгреб Овсянникова в охапку, и они горячо, истово расцеловались, путаясь в слезах, соплях и расплескивая водку!

– За нашу молодость! – крикнул во всю мощь своего голоса Мордасов. – За великую нашу молодость! За бессмертную нашу молодость! За наши живые души! За таланты наши… За гениальность… За русские наши характеры!

– За тебя! – вытирая слезы, кричал Олег Овсянников. – За тебя, Лук Мордэ! За величайшего певца всех времен и народов.

– За тебя, Олег Овсянников! За гениального русского композитора!

– А ты больше, чем Собинов, чем Лемешев! Чем Карузо!

Они кричали, перебивая друг друга, вцепившись руками, обнимаясь и целуясь. Наливали одну за другой, пока наконец не упали на диван, смеясь и плача светлыми слезами, с трудом переводя дыхание.

– А ты знаешь… – начал Мордасов, тыкая пальцем в Олега. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? Я сразу подумал, когда тебя увидел. Ты на Мусоргского похож с репинского портрета. Ну из Третьяковки. И так же одет – только пальто вместо халата. И взгляд тот же – безумный.

И он расхохотался очень довольный собой.

– Смерти боишься? – вдруг, странно дернув шеей и мгновенно потемнев лицом, бросил ему Овсянников.

Мордасов даже опешил от столь прямого вопроса.

– Отвечай! Боишься? Трясешься по ночам? И, не дожидаясь ответа, горячечно продолжил:

– А я трясусь! Потому и пью по ночам! Днем как-то забываешься… Свет, солнце… Вид из окна городской, а ночью хоть в петлю лезь. Чтобы не дожидаться!

Он налил себе и Луке водки и, заглядывая старому другу в глаза, переспросил:

– А ты? Ты… Небось снотворное глушишь? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – А мне не помогает! Ничто не помогает! Вот только она – одна, родимая…

Олег залпом выпил рюмку, глаза его покрылись какой-то масляной поволокой.

– Тороплю ее… сам! – выдохнул он. – В шестьдесят восемь лет какие-то крохи жизни у Бога вымаливать? Нет! Это не для меня.

– Но ты же работаешь! – показывая на разбросанные ноты, попытался успокоить его Лука Ильич.

– А-а… Все это – старческая блажь! – замотал головой Овсянников. – Это уже не музыка! Одно отчаяние! Дрожь души.

Он подскочил к роялю и начал быстро-быстро перебирать ноты, что-то наигрывать, перескакивая с одного текста на другой.

Сначала Мордасов не мог разобраться в этих отрывках, пока Олег не остановился на одном из них.

Это был хорал, удивительно скупая, строгая, почти классическая мелодия прощения и в то же время удивительно светлая музыкальная линия рассвета, надежды, почти детской простоты и свежести.

Мордасов напряженно слушал – так удивительна и стройна была эта музыка. Так величава в прощании и почти плачуще откровенна в ощущении… в предчувствии счастья. Начало жизни… Детство…