Мы живем неправильно - Ксения Букша

Телефон звонит не переставая. Стоит мне положить трубку на рычаг, как он снова разражается звоном. Жильцы стучатся в дверь, заходят, предстают перед нами и с жаром развивают темы, которые им интересны:

– Моего сына надо вытащить из тюрьмы.

Мы стали другими. Прежде мы не задали бы этого вопроса:

– Постойте, что значит вытащить? Он нарушил закон или нет?

– Он нарушил не тот закон.

Как Арефьев говорит: «Я же не могу знать всех законов». Мы отлично понимаем, что если мы соберемся «вытаскивать» кого-то из тюрьмы, то этим поставим под удар репутацию Александра Александровича. Но вот вопрос: если все, что делают жители дома, должно как-то отразиться на нашем ААА+ (превратить его в СС?), являемся ли мы свободными людьми?

– Ты когда-нибудь был в тюрьме? – спрашивает меня Алекс.

– Бог миловал.

– И я не был.

– Говорят, в «Кресты» экскурсии водят. Пошли сходим.

Самоуправление не значит самоуправство. Тангенс протягивает от верхушки к верхушке тRe: нды, проводит уровни так быстро, что кажется, он вовсе не думает.

– Вот погоди, – обещает он, – я нарисую кривую… Если все жители этого дома принесут мне по тысяче рублей… мы тогда всех из тюрьмы спасем, у нас никто не будет ни сидеть, ни служить, ни налоги платить, ни в пенсионный фонд отчислять. Что вы хихикаете? Наш дом должен на чем-то держаться?

– Бить и даже убивать до смерти надо? – спрашивает Алекс и сам же себе отвечает: – Не надо. Но иногда приходится.

В то время как Тангенс сливает евродоллар (коррекция, как и было предсказано, хорошие данные по внешнеторговому балансу и безработице в США), Паша, юный отец четверых детей (женился на вдове с тремя детишками, чтоб не служить, а потом вошел во вкус), стоит перед Алексом, вопит и кидает пальцы во все стороны, как Эминем:

– Какого хрена во дворе стоит раздолбанный «запорожец»? А? Эдак в него кто-нибудь положит какой-нибудь тротиловый эквивалент и разнесет наши алюминиевые банки к едрене фене! Мы будем делать свою охрану или нет? Мы будем делать свою армию?

– Мы не будем делать этого, того, что вы говорите, и вообще забудьте это слово и не произносите его. Вы же не захотели защищать Родину, – язвит Алекс (тоже ничего не защищавший). – Что же вас теперь так зацепило?

– Не!! Знаю!!! – вопит Паша, и злится, и ломает руками печенье, и пихает его себе в глотку сухим. – Не разводите демагогию! Одно дело Родина… И совсем другое – дом!.. Наш дом!..

Во-он там, далеко внизу, его дети, упакованные в разноцветные китайские пуховички, носятся по двору, катают снежную бабу и орут. Под радужно-серым небом, а небо все в пузырях.

– Хорошо, Паша, – вмешиваюсь я, для уверенности упираясь карандашом в стол. – А вот бомжи? Бомжи, например? Которые в метро спят?

– Они потому и спят, что метро взрывают постоянно, – неожиданно вмешивается Тангенс. – Это их дом и есть. Они его защищают. Разве не ясно?

– Боюсь, – говорю, – что даже слишком. Пронзительно ясно, прояснено. Свежий воздух глотками из форточки, живая вода.

– Дом. Квартал. Улица. Где кончается Родина? – испытывает Алекс Пашу.

– Не знаю, – говорит Паша неуверенно. – Там, где не видно… Где мы детям гулять не разрешаем…

Ни один разговор не дает нам сделать выводов. Все опровергается, переворачивается, как песочные часы.