Неугомонная - Уильям Бойд

Я, конечно, тут же, ощутила всепоглощающий, почти невыносимый приступ любви к сыну, усилившийся тем, что я подглядывала за ним исподтишка, а он и не знал, что я его вижу, а потому никого не стеснялся. Йохен отложил книгу и пошел к окну, все еще бубня себе под нос, но теперь уже замечая все вокруг: и в комнате, и за окном. Что он делал? Что происходило у него в голове? Какой писатель сказал, что настоящая, самая содержательная часть человеческой жизни проходит под покровом секретности? Я понимала Йохена лучше любого другого живого существа на этой планете, и все же в каком-то смысле, в какой-то степени у этого бесхитростного ребенка уже начала развиваться та скрытность, присущая подросткам, юношам и взрослым, ведь непрозрачный занавес возникает даже между самыми близкими людьми. А если взять, к примеру, мою мать, подумала я с кривой усмешкой, так это был даже и не занавес, а толстое шерстяное одеяло. Небось она обо мне думает точно так же, решила я и громко кашлянула, прежде чем войти в гостиную.

— А кто это был? — спросил Йохен.

— Детектив.

— Детектив? А что ему было нужно?

— Он сказал, что разыскивает опасного грабителя банков, которого зовут Йохен Гилмартин, и спросил, не знаю ли я такого.

— Мамочка!

Он рассмеялся и несколько раз ткнул в меня пальцем — сынишка всегда делал так, когда ему действительно было весело или когда он сильно сердился. Однако мне было не до смеха.

Я вышла в коридор, взяла телефон и позвонила Бобби Йорку.

История Евы Делекторской

Нью-Йорк, 1941 год

В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ Лукас Ромер позвонил Еве Делекторской ближе к середине ноября. Однажды утром она занималась в офисе «Трансокеанской прессы» разраставшимися словно снежный ком материалами, вызванными ее статьей о военно-морских учениях, — каждая газета в Южной Америке опубликовала этот материал в том или ином виде, — когда Ромер позвонил и предложил встретиться на лестнице у входа в музей «Метрополитен». Она доехала на метро до Восемьдесят шестой улицы, а потом прошла по Пятой авеню, перейдя на другую сторону от громадных жилых домов ближе к Центральному парку. Было холодно, и дул ветер, Ева натянула шляпку на уши и закутала шею шарфом. Осенние листья шуршали по тротуару (хотя здесь она научилась выражать это другими словами, по-американски), а продавцы каштанов уже стояли на перекрестках. Время от времени, пока Ева шла в сторону громадного здания музея, до нее доносился солено-сладкий запах дыма от их жаровен.

Ева увидела Ромера, ждавшего ее на ступенях; он был без шляпы и в длинном сером плаще, которого она раньше на нем не видела. Ева счастливо улыбнулась, снова вспомнив о двух днях на Лонг-Айленде, проведенных вместе. Быть в ноябре 1941 года в Нью-Йорке, встречаться со своим возлюбленным на ступенях музея «Метрополитен» казалось ей сейчас самым нормальным и обычным в мире явлением. Однако нельзя было забывать о суровой реальности: сегодня утром она прочитала в газетах, что немцы наступали на Москву. И на фоне этого их свидание с Ромером выглядело полным абсурдом и сюрреальностью. «Мы можем быть любовниками, — говорила Ева сама себе, — но мы к тому же еще и разведчики: поэтому все вокруг совершенно не такое, как нам кажется».

Ромер спустился по ступенькам ей навстречу. Ева разглядела его хмурое, серьезное лицо, и ей захотелось поцеловать его, ей захотелось немедленно отправиться в гостиницу на другой стороне улицы и весь день заниматься там любовью — но они даже не коснулись друг друга; они даже не пожали друг другу руки. Он обошел ее сбоку и показал на парк.

— Пойдем, прогуляемся.

— Как хорошо увидеться с тобой. Я скучаю.

Ромер посмотрел на нее так, будто хотел сказать: мы просто не можем разговаривать друг с другом подобным образом.

— Извини, — спохватилась Ева. — Прохладно, не так ли? — И быстро обогнала его у входа в парк.

Ромер ускорил шаг и догнал ее. Какое-то время они молча шли рядом по тропинке. Он первым прервал молчание, спросив:

— Не хочешь погреться немного под зимним солнцем?

Они нашли скамейку, смотревшую на небольшую лощину и какие-то камни. Мальчик бросал палку собаке, но та отказывалась бежать за нею. Поэтому мальчик шел за палкой сам, нес ее к собаке и бросал снова.

— Под зимним солнцем?

— Это просто курьерская поездка по заданию Британского центра координации, — пояснил Ромер. — В Нью-Мексико.

— Если все так просто, то почему они сами не сделают это?

— После «бразильской» карты они хотят выглядеть крайне «кошерными». Их слегка беспокоит, что ФБР наблюдает за ними. Поэтому они спросили меня, не мог бы кто-нибудь из «Трансокеанской прессы» выполнить это задание. Я подумал о тебе. Но если ты не хочешь, то вполне можешь отказаться. В этом случае я попрошу Морриса.

Но Еве очень захотелось поехать. И она знала, что Ромер знал, что ей захочется.

Она пожала плечами.

— Вообще-то, я не против.

— Не воображай, что я делаю это ради твоего удовольствия, — сказал Ромер. — Я просто знаю, что ты отлично справишься с этим заданием. Это все, что им нужно. Ты заберешь пакет и передашь его кому-то, после чего вернешься домой.

— Кто меня будет «вести»? Не Центр?

— Тебя будут «вести» в «Трансокеанской прессе».

— Хорошо.

Ромер протянул ей клочок бумаги и приказал выучить наизусть все, что на нем написано. Ева внимательно все прочитала и вспомнила господина Димарко, который учил ее в Лайне приемам мнемотехники.

— Телефонный код остался прежним? — спросила она.

— Да, во всех вариантах.

— Куда мне отправляться после Альбукерке?

— Тебе сообщат. Это будет в Нью-Мексико. А может быть, в Техасе.

— А потом что?

— Возвратишься сюда, а дальше — все как обычно. Это займет у тебя три-четыре дня. Немного погреешься на солнышке, посмотришь ту часть страны. Очень интересно.

Он протянул руку и сплел свои пальцы с ее.

— Когда я снова увижу тебя? — спросила Ева тихо, отворачивая лицо. — Мне понравилось в «Наррагансетт инн». Может, съездим туда еще раз?

— Боюсь, что вряд ли. Это трудно. Обстановка накаляется. В Лондоне уже сходят с ума. Похоже, все… вышло из-под контроля.

— А что с Золотом?

— Золото для нас — как луч солнца в дождливый день. Очень пригодился. Да, кстати: эта операция, в которой ты принимаешь участие, называется «Корица». Ты — Шалфей.

— Шалфей?

— Ты знаешь, как в Центре любят саму процедуру. Обязательно заведут папку и напишут на ней: «Корица. Совершенно секретно». — Он засунул руку в карман и достал оттуда толстый конверт светло-коричневого цвета.

— Что это?

— Пять тысяч долларов. Для самого последнего в цепочке, где бы он ни был. На твоем месте я бы выехал завтра.