Свет, который мы потеряли - Джилл Сантополо

– Успокойся, – сказала я. – Этого делать не надо. Вообще ничего не надо предпринимать.

Я и сама немного успокоилась и, как ни сердилась на тебя, не хотела, чтобы выставку закрыли. В глубине души мне нравилось, что там висели мои портреты. Я ощущала себя непростой личностью. Значительной. Избранной.

Даррен тяжело вздохнул:

– Пожалуй, ты права. Я лишь размышлял вслух. Не стоит раздувать это дело.

Я отпила раки. Даррен тоже. Потом залпом осушил стопку. Я последовала его примеру. Слава богу, кажется, обошлось. Не знаю, чего я ждала, в том числе и от него, но все закончилось хорошо. У нас с Дарреном все было хорошо.

Он погремел кусочками льда в бокале:

– Завтра вечером после работы мы обедаем не дома. Я заказал столик в потрясающем местечке. А потом пойдем и посмотрим эту твою выставку. Если в галерее висят фото моей жены, я хочу их видеть.

– Конечно, – кивнула я. – Как скажешь, так и будет.

На следующее утро я надела на работу черное облегающее платье и туфли на каблуке. Я знала, что Даррену очень нравится этот наряд. Однажды на званом обеде, выпив пару бокалов вина, он даже присвистнул.

– Черт возьми, – прошептал он, – здесь нет ни одной такой потрясающей красотки, как моя жена!

После обещанного умопомрачительного обеда в ресторане «Дель Посто» мы взяли такси и поехали в галерею. Вошли, пристроились в хвосте вереницы посетителей, медленно переходящих от фотографии к фотографии и словно вместе с тобой совершающих пронизанное лучами надежды и света путешествие обратно во времени из страны в страну. Но Даррен схватил меня за руку:

– А где же ты?

– В самом конце. – Я показала в сторону зала за углом в конце галереи.

Даррен потащил меня сквозь толпу – а в этот вечер в галерее собралась огромная толпа, куда бо́льшая, чем в день, когда приходили мы с Джулией, – и мы свернули за угол. Он остановился. Рука его обмякла, он отпустил мою ладонь. Даррен смотрел и смотрел широко раскрытыми глазами и не говорил ни слова.

Я тоже смотрела на себя, на свои изображения на стене. Пыталась увидеть все это его глазами. Он считал, что знает меня лучше всех, а здесь я была совсем иная, увиденная глазами другого человека. Он видел ту Люси, у которой еще не было Даррена. Люси, любящую другого. Люси, делящую с этим другим тайны и мечты, вдыхая в них энергию, наполняя собой. Не думаю, что у меня с Дарреном было нечто подобное. Для него оказалось не так-то просто увидеть меня твоими глазами. Я шагнула к нему, встала рядом, но он даже не пошевелился.

Наконец он посмотрел на меня – его глаза пылали злостью. Ревностью. И болью.

В тот вечер мы в первый и единственный раз поссорились – из-за тебя, конечно. Даррен хотел, чтобы я дала ему слово никогда больше не вступать с тобой в контакт, но, понимая его чувства, согласиться я никак не могла. И в конце концов мой умненький шахматист Даррен пошел на попятный и отказался от своего требования. Таким жалким, таким неуверенным в себе я его еще никогда не видела.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Да, люблю. Да, конечно люблю.

– А его ты любишь? – спросил он надтреснутым голосом.

– Нет! – твердо ответила я. – Я люблю только тебя.

И это была правда, по крайней мере, я тогда так думала. Я поклялась, что люблю его больше, чем когда-либо любила тебя, и что ты ему не соперник, поскольку у нас с ним семья, дети. К концу вечера мы помирились и успокоились. Занимались любовью. Уснули в объятиях друг друга.

После этого я решительно заставила себя на какое-то время выбросить тебя из головы. Мне помогла злость: очень уж задело, что ты поставил меня в столь дурацкое положение, когда, не спросив, выставил мои портреты. Я делала это ради Даррена, ради Виолетты и Лиама, ради нашей семьи. Но долго сердиться на тебя не могла. Ведь на самом деле я была очень даже польщена тем, что мои портреты вписались в эту ретроспективу. Мне льстило, что я столь много значила не только для тебя, но и для твоей работы. Распутывая этот сложный клубок чувств, в глубине души я трепетала при мысли о том, что ты назвал меня своей музой.