Лили и осьминог - Стивен Роули

И последняя, если повезет.

Здоровая рука осьминога, та, что лежит в лужице воды из аквариума, подергивается, напрягается, меняет форму. Я не успеваю отскочить, как она становится щупальцем осьминога – скользким, лиловым и длинным. Оно обвивается вокруг меня, как удав, душит, присоски прилипают к коже. Получеловек-полуосьминог сжимает меня щупальцем так крепко, что это почти невыносимо, у меня начинает темнеть в глазах. Я рву ногтями и бью кулаками склизкое, как жаба, щупальце, но не могу вырваться из его мощного захвата, поле зрения сужается, становится туманным, и я думаю только о том, что это конец.

В дыму возникает Лили, волоча в зубах веревку. На одном конце веревки завязана петля. Не знаю, то ли она сама ее завязала, то ли петля была приготовлена специально для нас. Лили сует веревку мне в руку, и как только человек-осьминог поднимает голову, я накидываю веревку ему на шею. Лили тоже хватает конец и тянет. Она припадает к земле, шерсть у нее на загривке встает дыбом, зубы оскалены. Я десятки раз видел ее в такой позе, когда мы играли с ее канатом – игрушкой, чтобы грызть. Я знаю, как сильно она умеет тянуть.

Собравшись с силами, я изворачиваюсь и бью осьминога ногой снизу в подбородок, сворачивая ему челюсть в направлении, противоположному тому, куда тянет Лили. Петля сжимается, а щупальце на моей шее ослабевает.

– Бежим отсюда! – кричу я Лили, отрывая от шеи щупальце.

Теперь, когда петля затянута, Лили отпускает веревку и тут же вцепляется в рану, оставленную разбитой бутылкой. Вонзает зубы в плоть и яростно трясет головой, пока не выдирает кусок. Это я тоже видел, когда она играла с мягкими игрушками – вгрызалась в них, трясла так, что отрывались головы. Меня всегда немного беспокоило свойственное ее породе стремление убивать. Но теперь я только радуюсь ему. Осьминог отпускает меня, отшвыривает Лили, и она отлетает в другой угол вместе со здоровенным клоком все еще человеческой руки. Я хватаюсь за веревку, тяну, как могу, и лицо осьминога становится густо-лиловым. Он размахивает обеими руками, сбивая все, до чего может дотянуться, а в это время пламя продолжает пожирать угол каюты.

Там, куда отлетела Лили, две ножки стола уже охвачены пламенем.

– Лили, берегись!

Она оборачивается, видит огонь и выбирается из-под стола как раз в тот момент, когда один его край падает на пол. Взлетают искры, от них загораются подушки. Каюта быстро наполняется удушливым дымом.

Я тяну за веревку на шее осьминога. До палубы – три ступеньки. Он цепляется за веревку осьминожьим щупальцем, подсовывает под нее кончик, чтобы не задохнуться. Лили вцепляется ему в ахиллово сухожилие, и он корчится от боли. Я дергаю веревку, поднимаясь по трапу; я тащу за собой человека-осьминога, а человек-осьминог тащит за собой Лили.

– Попрощайся с этим миром, сукин ты сын.

– ГЛРЖКЛЛТ, – хрипло булькает осьминог и силится сделать вдох.

К планширу прихвачен ремнем топор, и прежде, чем я успеваю принять решение схватить его, рукоятка тяжело ложится мне в ладонь. Я обматываю веревку вокруг левой кисти, взмахиваю топором и яростно ору. Осьминог резко перекатывается по палубе, топор вонзается глубоко в доски.

– Лили!

Мне нужны обе руки, чтобы вытащить топор, поэтому веревку перехватывает Лили. Она тянет ее и обматывает вокруг крепительной утки, прикрученной к палубе. Я дергаю за рукоятку топора, вытаскиваю его из досок. Лили бегом возвращается к осьминогу, тащит его за штанину, снова затягивая петлю. Я снова вскидываю топор и примериваюсь. На этот раз я не промахиваюсь и с тошнотворным хлюпаньем отсекаю ему щупальце.

Осьминог визжит от боли.

Он пинает Лили, та отлетает к фальшборту. Веревка ослабела, поэтому он ухитряется подняться на ноги, а я тем временем опять вытаскиваю топор из палубных досок. Лили, ошеломленная и дрожащая, медленно встает. Осьминог ковыляет к правому борту и оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на нас.

– До скорого, шеф, – говорит он, и как раз в ту секунду, когда топор снова оказывается в моей руке, преспокойно переваливается через борт.

Лили лает, мы оба бросаемся к борту, рассчитывая увидеть, как он со сломанной шеей безвольно повиснет на веревке. Но он хватает ртом воздух и кашляет, его ноги по колено в воде. Волны бурлят вокруг него, он бьет ногами, его окутывают клубы лилового дыма. Мы видим, как две его ноги превращаются в четыре, потом в пять, потом в шесть. Верхняя часть туловища теряет сходство с человеческой, он снова принимает облик осьминога, и последнее, что мы видим перед тем, как он становится беспозвоночным и выскальзывает из петли, – его полный ненависти и злобы взгляд.