Тайна жаворонка - Фиона Валпи

Словно чувствуя его боль, Дейзи топает к нему, хватается за его колено, чтобы не упасть, и протягивает ему своего любимого голубого зайца. Он улыбается и сажает её на колени, поставив кружку с горячим чаем так, чтобы она не могла до неё добраться. Но я вижу, что мыслями он далеко, по-прежнему в слишком пустом доме своего детства.

– Мы ходили на цыпочках, боясь побеспокоить миссис К. Были дни, когда она не могла встать с постели. И кто мог её винить? Все трое её мальчиков ушли. А сколько таких семей было по всей Шотландии? Потеря стольких молодых людей стала страшным ударом.

Я думаю о своей маме, о Кармайклах и обо всех этих людях, которых война лишила всего. Это было поколение, привыкшее прощаться. Я осознаю, насколько мне повезло родиться в такое время, когда война уже закончилась, стать частью другого поколения, знавшего лишь веру в счастливое, мирное будущее.

Я смотрю, как Дэйви улыбается Дейзи, берёт ее крошечную лапку в свою огромную лапищу, играет в «сороку-ворону». Его глаза – тёмные, как море перед штормом, но тёплые, как нагретые летним солнцем камни. На его лице отразилась история его жизни, история пережитых потерь. Но он сумел достичь гармонии с самим собой и с миром, который так много у него отнял. Я думаю о том, как он играет в баре, и кажется, что музыка струится по его телу, и трудно сказать, где кончаются его руки и начинается гитара. Может быть, музыка помогает ему залечить старые раны. Они не могли не оставить шрамов. Но, может быть, когда он снова поёт песни, которые столько людей пели до него, он мысленно приходит туда, где может справиться с горем, и это единственный способ его пережить. Такое бремя тяжело нести в одиночку, но осознание того, что всегда есть те, кто способен его разделить, помогает.

Мое собственное горе было тяжёлым грузом. Настолько тяжёлым, что я изо всех сил старалась не думать о нём.

Дейзи хихикает, тянется ручкой к лицу Дэйви, гладит его, требуя продолжать игру. И когда он подчиняется, во мне словно что-то сдвигается, и обледеневший ком застарелого горя начинает оттаивать. Дэйви смотрит на меня и видит в моём выражении лица, взгляде, улыбке что-то такое, что побуждает его вопросительно заглянуть мне в глаза. Я смотрю на него, молча даю ответ. Он тяжело сглатывает, словно набирается храбрости, и я жду.

– Как думаешь, Бриди и Майри согласятся ещё побыть нянечками, если мы как-нибудь сходим поужинать? Только ты и я?

Я киваю.

– Да, мне нравится эта мысль. Очень нравится.

– Это романтично, да? – улыбается мне Дэйви. – Ну, то есть не в романтическом смысле романтично…

От его слов я вспыхиваю.

– Но, – добавляет он, не сводя глаз с моего лица, – мне хотелось бы знать, возможно ли это и в романтическом смысле? Как думаешь, Лекси?

– Что? – удивляюсь я с комической серьёзностью. – Ты в самом деле приглашаешь меня на свидание, Дэйви Лаврок?

– Ну в общем, да. Конечно, Бриди, и Майри, и все остальные жители Олтбеа сразу же будут в курсе, куда мы намылились, и не спустят с нас глаз. Так что придётся проводить тебя домой до двенадцати, иначе твоя репутация будет запятнана.

Я смеюсь.

– Боюсь, что моя репутация улетела в окно много-много лет назад. Но если ты не боишься рискнуть своей собственной, связавшись с падшей женщиной, то я только за.

– Ну и отлично. Как насчёт завтра?

В его голосе слышно заметное облегчение, и я с не меньшим облегчением отвечаю:

– Завтра так завтра. Настоящее свидание, романтичное и романтическое.

$

Дэйви привозит меня в лучший ресторан в городе. Собственно, это единственный ресторан в городе, расположенный в отеле. Странно идти с Дэйви куда-то кроме бара, странно сидеть напротив друг друга за столом, на котором разложены льняные салфетки и расставлены блестящие бокалы. Отель стоит на побережье озера, так что вид из окна позволяет отвлечься. Солнце садится, окрашивая небо в кораллово-розовый, с каждой секундой всё более насыщенный.

У меня не получается перестать волноваться за Дейзи. Сегодня я впервые с того ужасного дня оставила её одну, и хотя я знаю, что с ней всё в порядке и она очень весело проводит время в компании Бриди, от волнения покалывает шею и сводит плечи. Я глубоко вздыхаю, выпрямляю спину, пытаюсь расслабиться.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Дэйви.

– Ты тоже, – я расправляю салфетку на коленях и стараюсь не думать о том, каким неловким вышел этот обмен репликами. Потом поднимаю глаза и вижу, что Дэйви мне улыбается.

– Знаешь, я в восторге от того, как ты пела на дне рождения Элсбет. Тогда на пристани, перед тем как случилось страшное, я как раз говорил о том, что очень хотел бы слышать тебя вновь. Твой новый голос идеален для старых песен.

– Спасибо. Ну, может быть, – ухожу я от ответа, предпочитая не говорить о том, что мне кажется, будто всё это было тысячу лет назад, и может быть, мой голос с тех пор стал ещё хуже. Мы молчим, пока официант приносит меню и наливает нам по стакану воды. Я с удовольствием отпиваю глоток.

– Забавно, правда? – спрашивает Дэйви. – Шотландцы обычно немногословны. Но в своих народных песнях они поют о том, о чём никогда не говорят. Полагаю, именно поэтому такие песни и были написаны и теперь передаются из поколения в поколение.

Я смеюсь.

– Ну да, в основном эти песни – о любви и потерях. Полагаю, в этом и состоит вся суть жизни.

Он качает головой и театрально вздыхает.

– Ах, Лекси Гордон, для такой молодой женщины ты слишком цинична.

– Не такой уж и молодой! Мне довелось испытать и любовь, и потерю. И скажу тебе, что не зря на одну весёлую песню приходится три грустных.

– Да, но никто никогда не говорил, что жизнь должна быть лёгкой, правда? В те дни, когда были написаны эти песни, она была ещё тяжелее. Но это нас связывает, да? Трудности и вера в то, что наступят лучшие времена. Если не для нас, то, по крайней мере, для наших детей.

Я думаю об этом, делая вид, будто изучаю меню. Перед глазами встаёт образ мамы, и я снова слышу песни, которые она любила петь. Её жизнь выдалась очень трудной, но Дэйви прав – в её грусти всегда звучали нотки надежды. И, живя на побережье Лох-Ю, в очень дружном сообществе, она чувствовала себя частью чего-то вечного, нерушимого, как холмы, постоянного, как приливы. Музыка этих мест – такая же неотъемлемая часть природы, как крики чаек и шум ветра среди холмов, деревянные и струнные инструменты оркестра сливаются с песнями нашей жизни.

Рассматривая меню, Дэйви тихонько напевает себе под нос, и я узнаю припев «Прощального стакана». Он, конечно, много знает о прощании. Как больно ему было так внезапно потерять брата и постоянно видеть медленное, но неотвратимое угасание матери, одержимой выпивкой. Моя мама тоже любила эту песню. Может быть, она думала обо всех тех, кого забрала война. Как тяжело было ей отпускать меня, когда я решила перебраться в Лондон и начать новую жизнь, и как легко было мне. Эта песня в современной обработке часто звучала из фермерских домиков. Горные местности красивы и вместе с тем суровы, как сама жизнь. Эта земля привыкла прощаться.