На солнце и в тени - Марк Хелприн

Поправляя галстук, он прошел мимо бассейна с соблазнительно колышущейся темной водой. Не сумев сразу найти нужную дверь, он сначала вошел в кухню, где слаженно и быстро работали четверо слуг – двое мужчин и две женщины. Попятившись, он нашел правильный вход и прикрыл за собой дверь так осторожно, словно вставлял обратно выдернутую из гранаты чеку.

Хейлы расположились перед камином в гостиной, словно на семейном портрете. Эвелин сидела в ожидании на краю белого атласного кресла, царственно сложив руки на одном из широких подлокотников. Билли стоял у огня. Никто из них не переоделся: Билли был в той же синей рубашке поло, что и раньше. Кэтрин, прислонившись к парчовому креслу, имела скромный вид актрисы, которая должна по большей части молчать и оставаться в тени, потому что главным действующим лицом этой сцены выступает не она, но ее присутствие важно для всей пьесы. Этого требовала и та роль, которую она играла в театре, и она была полна жизни, даже когда у нее не было реплик.

Сначала возникло ощущение неудобства. Никто не знал, как себя вести в новом составе. Наконец, чтобы прервать тишину, которая с каждой секундой становилась все более напряженной, Эвелин спросила:

– Скажите, а «Фарфор Коупленда» тоже принадлежит вашей семье, как и «Кожа Коупленда»? – В обиходе Хейлов было много продукции обеих этих компаний.

– Нет, – сказал Гарри. – Никакого касательства. Только кожа.

– Каждая из этих компаний является лучшей в своей области, – сказала Эвелин.

– Благодарю вас, вы очень добры.

– Это на самом деле так.

Нарушая этот ритм, Билли сказал:

– Вы сменили галстук.

– Тот плохо ведет себя за столом.

– У меня есть похожие.

– Гарри, – предложила Эвелин, – может быть, Билли нальет вам выпить?

– Нет, если вы не будете…

– Мы тоже выпьем.

– Тогда неразбавленный скотч, пожалуйста.

– Чистого или смешать с чем-нибудь? – спросил Билли, указывая на огромный серебряный поднос, сверкающий бутылками односолодового виски, хрустальными бокалами, серебряными ведерками со льдом и мерными стаканчиками, стоящий рядом с необычайно яркой, почти ослепительной цветочной композицией, запах которой Гарри чувствовал через всю комнату.

– Чистого.

– Какой сорт вы предпочитаете?

– Пусть это будет сюрпризом.

Сюрприз состоял в том, что Билли протянул ему стакан, в котором было по крайней мере четыре порции «Гленливета». Стакан был почти полон.

– Вот, примите перед ужином. Знаете, скотч доводится троюродным братом картошке.

– Я этого не знал.

Дальнейших объяснений не последовало. Билли налил себе столько же виски, а Кэтрин и ее матери вручил по джин-тонику, которые украсил каким-то сладким и пенящимся розовато-желтым сиропом.

– Что это? – спросил Гарри, несколько удрученный тем, что не может подобрать тему для разговора.

– Понятия не имею. Это нам привезли из Африки в тридцатые годы, и я пытаюсь как-то его использовать.

– А на этикетке что написано?

– Там на арабском, – сказал Билли, радуясь, что таким образом прекратит дальнейшие расследования, как это всегда бывало.

– Я могу прочитать.

– Можете?

– Да. Хотя могу и не понять.

Билли передал ему бутылку. Примерно через минуту Гарри поднял голову.

– Это лекарство от малярии, – сказал он. – Изготовлено в Судане в 1917 году.

– Не думал, что там есть дата. Я ее искал.

– Арабские цифры, – сказал ему Гарри, – совсем не похожи на то, что мы привыкли считать арабскими цифрами. Например, ноль – это просто точка.

– Бедняги, – сказала Эвелин, делая глоток из своего бокала, – их, должно быть, ставят в тупик веснушки.

– Вы уверены, что хотите это пить? – спросил Гарри.

– Мы пьем его уже целый год, – сказал Билли. – Открыли бутылку в День победы[39], когда снабжение было скудным. Я думал, это для «Тома Коллинза»[40]. Очень вкусно.

Кэтрин сделала большой глоток.

– До сих пор мне это не вредило, – сказала она. – К тому же и малярию не подхвачу.

При этих ее словах Эвелин встала и предложила пройти в столовую. Все последовали за ней и расселись, хотя Билли по пути с треском открыл створки французских дверей, за которыми оказалась застекленная терраса, и проговорил в темноту:

– На второй звонок.

– Что это значит? – шепотом спросил Гарри у Кэтрин.

– Думаешь, я знаю?

Билли взглянул на Эвелин, и та сразу же позвонила в колокольчик. Вошли мужчина и женщина с серебряными подносами.

– Пляжный ужин, – объявил Билли. – Без супа.

– Вы произносите молитву? – спросила Эвелин у Гарри.

– Я живу один, – сказал Гарри, – поэтому забываю.

– Не хотите вспомнить?

– Я не против, но ведь сегодня пятница, а у меня нет всего необходимого. Кроме того, я не женщина.

– Да уж, – сказал Билли. – Вы не женщина. Это точно.

Они не имели ни малейшего понятия, о чем говорит Гарри.

– Это длительная и сложная церемония.

– Стать женщиной? – спросил Билли.

Пока Гарри удивлялся его словам, Эвелин, слегка задетая тем, что о ней забыли, сказала:

– Билли, почему бы тогда тебе не прочитать молитву?

– Но ведь мы на самом деле не читаем никаких молитв, – возразил Билли. – Это же только для гостя, а я, черт возьми, не знаю, читает ли их он, но, похоже, тоже не читает, так почему бы нам просто не пропустить этот вопрос?

– Нет, Билли. Благодать витает над нами, и сейчас ее надо высказать. Это как взвести пистолет. Нельзя все время оставаться на взводе.

– Ну уж нет, – ответил Билли. – Почему бы тебе самой этим не заняться?

– Только ты с твоей прозорливостью сможешь это сделать, – сказала его жена.

– Да?

– Да.

– Кэтрин? – обратился он к дочери.

– Не смотри на меня, – сказала Кэтрин.

– Хорошо. Я скажу. Но… погодите. Мне нужна музыка.

– Это просто предлог, чтобы ничего не делать… – начала Эвелин. – Какую музыку ты имеешь в виду?

Билли поднял руку как регулировщик.