Удивительная жизнь Эрнесто Че - Жан-Мишель Генассия

Йозеф сгорал от желания узнать, что выяснил следователь, и как-то раз, в четверг вечером, отправился в центральный комиссариат на улице д’Исли. Когда он вошел в кабинет, Ногаро говорил по телефону и дымил сигаретой. Увидев Йозефа, он швырнул трубку на рычаг, оборвав фразу на полуслове, и взглянул на посетителя с видом выведенного на расстрел арестанта.

– Выкладывайте, не тяните, – обреченным тоном попросил он и закрыл глаза.

Йозеф поспешил успокоить беднягу. Ногаро не поверил: если он здоров, к чему было утруждаться и приходить в комиссариат? Йозеф строгим «докторским» голосом велел своему пациенту успокоиться и поклялся, что не нашел у него ничего серьезного. Ногаро медленно затушил сигарету:

– Она будет последней, клянусь здоровьем детей! Это нужно отпраздновать.

Инспектор достал из шкафа бутылку анисовки и разочарованно вздохнул:

– Теплая… Идемте посидим в кафе.

– Вообще-то, я хотел узнать новости.

– Насчет чего, доктор?

– О той истории с абортом.

– Только не это, пощадите меня! Расследование закончено, дело закрыто! Я больше ничего не хочу о нем слышать!

Они отправились в бистро по соседству, сели за стойку, Ногаро опрокинул стаканчик жадно, как будто не пил целую неделю, и тут же заказал вторую порцию без воды, с двумя кубиками льда.

– Вот оно, счастье. Нужно повторить. Этот город прогнил насквозь, доктор. Вы даже вообразить не можете, что творится за красивыми фасадами. Знаете, как я называю Алжир? Вонючка! Я жду перевода – ничего себе оговорочка! – повышения.

После третьей рюмки Ногаро долго молчал, его нижняя губа подрагивала, потом он протянул руку и крепко сжал плечо Йозефа:

– Можете объяснить, почему женщины вечно влюбляются в подонков, которые их тиранят и за людей не считают, и игнорируют тех, кто их боготворит?

– Не стоит обобщать.

Ногаро быстро задержал преступную акушерку. С помощью Мориса – тот мгновенно ее сдал. Женщина уже попадала в поле зрения полиции во Франции, была осуждена и не имела права практиковать. На допросе она заявила, что просто помогала попавшим в «беду» женщинам, причем все ее клиентки принадлежали к высшим слоям общества. Полицейские конфисковали ее жуткий инструментарий и зеленый блокнот с краткой отчетностью о процветающем подпольном бизнесе. Многие столичные врачи посылали к ней своих пациенток, и она избавляла их от нежелательной беременности. Все допрошенные женщины изображали оскорбленную невинность, клялись всеми святыми, что за инициалами в блокноте скрываются не они: «Все это – наветы и подлая интрига!» Акушерка отказывалась назвать сообщников, чтобы ее не обвинили еще и в преступном сговоре. За каждую операцию она получала семь тысяч франков, а то и больше. Морису пришлось раскошелиться на десять тысяч. Его легко могли обвинить, но он пустил в ход связи и избежал ареста. «Телефонное право» действовало… Прокурор выдвинул обвинение только против акушерки, и до суда она будет содержаться в зловещей тюрьме Барберус, но ей вряд ли вынесут слишком суровый приговор. Зеленый блокнот очень кстати исчез, уж слишком много там было известных фамилий (Ногаро их видел, но «забыл»). В сложившихся обстоятельствах нет смысла затевать процесс и копаться в грязном белье добропорядочных семейств. В конце концов женщины всегда поправляются и заводят кучу ребятишек.

И как это у них получается?

Как-то раз, в воскресенье утром, Йозеф возвращался с рынка Триоле и увидел Мориса – тот ждал у подъезда. Его первым инстинктивным побуждением было развернуться и уйти, но Морис его заметил, так что деваться было некуда.

– Знаешь, Йозеф, я не могу таскаться сюда всякий раз, когда мне нужно с тобой поговорить, установи наконец телефон!

– Все равно придется ждать четыре года.

– Я помогу, тебя внесут в приоритетный список, ты же врач.

– Не так уж он мне и нужен, а ты можешь звонить в институт.

– Я много раз пытался, но тебя не зовут и сообщений не передают.

– Я не сижу на месте, и у меня очень много работы. Сегодня вот удалось освободить утро, но после обеда я вернусь в лабораторию.

Морис не дал другу продолжить, ему явно не терпелось сообщить ему нечто важное.

– У меня потрясающая новость, старик, я женюсь!

Йозеф так изумился, что выронил пакет с продуктами, и картошка с помидорами покатились вниз по тротуару.

– Не может быть!

– Невероятно, правда?

Лицо Йозефа просветлело.

– Как же я рад, что все уладилось!

– Это было непросто, уж ты мне поверь! ее отец – трудный человек, старая школа, а семья – одна из самых уважаемых в Алжире. Он поверил, что у меня серьезные намерения, что я люблю Луизу, но согласие дал только после того, как навел справки о парижских Делоне и моем финансовом положении, ведь она его единственная дочь. Я тебе сообщаю одному из первых. Луиза тебя обожает и очень жалеет, что мы редко видимся. Свадьба назначена на третье воскресенье июня, будет весь Алжир, так что я на тебя рассчитываю. Ты не представляешь, как я счастлив!

Они несколько секунд молча смотрели в лицо друг другу. Йозеф больше не улыбался.

– Мог бы поздравить.

– Я возвращаюсь в Чехословакию, но, даже если бы оставался, все равно не пришел бы.

Кристина встретилась с Йозефом у «Максимена», этот большой ресторан находился позади Оперы. Ни один из них ни разу там не был – цены кусались! Три дня назад Йозеф забежал оставить записочку с приглашением. «Отметим мой отъезд», – уточнил он. Кристина надела любимое платье в маках, отделанное по вырезу воланами, в котором выглядела еще более хрупкой, как девочка, сделала прическу и накрасилась. Мужчины на улице провожали ее взглядами. Она опоздала, Йозеф места себе не находил и, увидев ее в дверях, вздохнул с облегчением. Он заказал бутылку «Помероля» 1929 года (один коллега сказал, что это лучшее вино в мире). Кристина пришла в восторг от декора в стиле бель эпок, красивых дам и элегантных мужчин. Война казалась чем-то далеким. Они выпили за ее скорейшее окончание, потом за дружбу и будущее. Кристина задала Йозефу миллион вопросов о Праге и его молодости, удивляясь тому, что они так давно знакомы, а она почти ничего не знает ни о нем самом, ни о его родине, ни о его семье.

– Почему ты никогда об этом не рассказывал?

– Я о тебе тоже мало что знаю.

Вино оказалось воистину изумительным. Сомелье объяснил, что 1929-й был грандиозным годом, он с волнением в голосе говорил о божественно бархатистом вкусе «Помероля», посоветовал сделать глоток и немного подержать его во рту, чтобы ощутить нотки черной смородины и лакрицы. Йозеф и Кристина смаковали волшебное мерло с закрытыми глазами, и их переполняло ощущение счастья.

– Когда ты уезжаешь?

– Девятнадцатого апреля. А ты чем займешься?