Покаянные сны Михаила Афанасьевича - Владимир Колганов

Несмотря на нежную любовь к Ван Гогу, в живописи я был полнейший профан. Во всяком случае, она меня никак не возбуждала. Видимо, все дело в том, что в пору моей юности верхом совершенства признавался кубизм и прочая мазня. А после на смену поиску изысканных форм пришло весьма убогое, банальнейшее содержание — оформленный в примитивную форму агитпроп. Об этом даже вспоминать не хочется. Что было в моде теперь, я еще не знал. Поэтому только слушал. Спасибо Марине, ее друзья предпочитали говорить по-русски. Ну а при необходимости Марина обеспечивала перевод.

— Лиз, ты не права. Художник должен быть свободен. И никаких запретов, никаких заповедей типа «не убий», «не навреди». Да пусть своим искусством он даже кого-нибудь убьет, зато может явиться миру нечто невиданное, невообразимое.

— Ну да, чтобы любоваться этим, сидя на толчке. — Тощая, как игла, Лиз язвительна и неколебима. — Рома, рынку нужен ходовой товар. Есть спрос на Кандинского, Ван Гога, Модильяни… Ну а мазню твоего новатора кто будет покупать?

— Ты рассуждаешь, как лавочница. Ван Гог был гениален еще до того, как его картины стали выставлять на аукционах «Сотби».

— Ну да, а умер в нищете. Кто виноват?

— Виновато время…

— Вот-вот! Пригвоздим его к позорному столбу!

— Кстати, новаторы сто лет как перевелись. — Это вступает в спор неряшливо одетый юноша с кудлатой шевелюрой, как и положено художникам. — В живописи теперь невозможно обойтись без плагиата. Даже Пикассо фрагменты «Герники» слямзил у Сюрважа.

— Что ты говоришь? — Лиз поражена. — Чего ж не отсудил?

— Да как можно с мэтром ссориться? Тогда вообще ни одной картины не продашь.

— Вы все ничего не понимаете! — В спор вмешивается Андре, низкорослый брюнет с рано облысевшей головой. — Нужно создавать новую культуру, не скованную никакой моралью. Тогда и картины, и книги будут нарасхват.

— Я бы уточнил. Так непременно будет, если вместе с моралью убрать заодно и мысль, — уточняет Стив, журналист, приятель Поля.

— С какой стати?

— Да потому, что если глуп, то купишь все, что тебе предложат. — Стив издевательски хохочет.

— Да, да! Поэтому и пытаетесь нам промывать мозги, властители дум и мастера печатного слова, — притворно возмущается Роман.

— Ну, это не совсем так. — Чувствуется, что Стиву эта тема неприятна.

— Андре! И все же как можно обойтись вовсе без морали?

— Иначе человечество не выживет! Как только начинается дискуссия на тему «морально или не морально», прогресс останавливается, начинается застой. Все то же самое, что в бизнесе или в науке.

— Кому на хрен нужен твой прогресс, если мораль будет деградировать? — негодует Лиз.

— Я же говорю, здесь суть проблемы выживания!

— Лиз! Лиз! Успокойся! Андре хочет переспать с одной из тех девиц, что галопируют по сцене. Вон с той, грудастой. Вот и несет ахинею, чтобы привлечь внимание к себе.

— Не нужно ахинеи! Достаточно только содержимого кошелька. Спорим, что затащу ее сегодня же к себе в постель! — Лиз, слегка покачиваясь, встает из-за стола и направляется к эстраде.

Пока успокаивали Лиз, пока все рассаживались по местам, самое время было подобраться к Полю, чтобы расспросить, что там с моим романом. Вот только смущало присутствие Элен, его невесты. Довольно рослая блондинка, под стать здешним танцовщицам, не слишком привлекательная, на мой вкус, но что еще более важно — я сразу же терялся под ее взглядом. Наверное, так смотрит владелец шикарного авто на продавца хот-догов на улице Чикаго или же в Нью-Йорке. Взгляд то ли презрительный, то ли пронзающий тебя, словно бы ты не человек, а некое бестелесное создание, фантом — стоит на тебя подуть, и улетишь ко всем чертям со всеми твоими вопросами и никому не нужными, бездарными романами! Я даже подумал: а стоило ли приходить сюда, чтобы убедиться в почти что очевидном? Да, здесь была своя жизнь, а я, явившийся из прошлого, был явно не нужен никому…

— Ах, как я жалею, что так поздно родилась! — вдруг говорит Марина.

Вот как! Это, конечно, было лестно для меня. Марина, как всегда, права. Ведь если бы не разница в возрасте, все могло быть по-другому…

— Но разве нам с тобой так плохо сейчас? — недоумеваю.

Смеется. Что же тут смешного? Прижалась в моему плечу и шепчет:

— Успокойся. Мне, кроме тебя, никто не нужен. Я — о другом. А дело в том, что в Сен-Жермен-де-Пре, неподалеку от Сорбонны, есть одно место, джазовый клуб. Мы частенько там бываем. Кстати, тебе нравится джаз?

Не знаю, что и сказать. За те несколько месяцев, что мотался по Москве, мне приходилось слышать разговоры о джазе, но не более того. Мое увлечение музыкой в прошлой жизни ограничилось вокалом — колоратурное сопрано, бас, баритон… А что, если джаз — это музыкальное воплощение кубизма? Уж так мне не хотелось при Марине попасть впросак, что промычал невнятное:

— Зависит от того, кто исполняет…

— Так ведь и я о том! — воскликнула Марина. — Ты знаешь, какие музыканты там играли лет двадцать — тридцать назад? Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Майлз Дэвис… Да всех не перечислить!

— Вот ты о чем…

Я слегка обескуражен еще и потому, что никогда не слыхал таких имен. Но тут интереснее совсем другое — что было бы, окажись я в Париже четверть века назад и будь соответственно моложе? Наверняка приударил бы за Алекс — Марина говорила, так зовут ее мать… О господи! Ну что за мысли, что за дикие слова! Надо полагать, это нынешняя молодежь на меня влияет. Тут ничего не поделаешь. У каждого приятного явления есть оборотная сторона.

— А знаете, — говорит Марина, — давайте-ка поедем в «Бильбоке»!

— Отличная идея! — подхватывает Поль. — Я тамошнюю музыку просто обожаю.

— Да, да! Поль с детства мечтал жениться на мулатке, — брезгливо замечает Элен. — Она в этом подвале уже лет пятьдесят поет.

— Ах, милая, не будь занудой! — восклицает Поль, с улыбкой прижимая к себе будущую супругу.

Ну что ж, я буду только рад, поскольку уже невмоготу это терпеть, от многоцветья в глазах рябит, а длинноногие девки с натренированными мышцами большой симпатии у меня никогда не вызывали.

Джазовый клуб «Бильбоке» располагался недалеко от Сены, на углу улицы Сен-Бенуа и улицы Аб-бей. По сути, это три небольших зала, расположенные один над другим, с эстрадой на среднем ярусе.

Войдя туда, я сразу же окунулся словно бы в другой, прежде неведомый мне, недоступный мир. Черные, красные тона, желтый приглушенный свет и волшебные, чарующие звуки. Крохотная эстрада едва вместила рояль и несколько соединенных вместе барабанов. Сбоку прилепился контрабас. И все — пианист, контрабасист и тот, за барабанами, были черны как антрацит. Прежде я таких лишь в цирке шапито встречал. Причем все трое, не отрывая рук от инструментов, с каким-то жутким, немыслимым восторгом взирали на Нее. Это была Она, та самая мулатка, я тут же догадался. Но как она пела! Как! Это надо слышать!