У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Ну, думаю, все. Теперь поползут ко мне. Но Екатерина Степановна меня в тяжелую минуту не оставила. Она ко мне постучалась, и мы с ней познакомились.

Ей уже за пятьдесят, и она работает на почте, а по ночам два раза в неделю грузит корреспонденцию на Полтавской. Такая широкоплечая. Притащила канистру. И еще что-то вроде насоса.

– Давайте, – говорит, – я вам все сделаю.

Екатерина Степановна поливает, а я в это время качаю… А на ночь ушел в типографию.

Оказывается, Клавдия Ивановна поменялась не просто так. И где-то совсем рядом, кажется, на Харьковской. И все благодаря Леше. Там, правда, на десять метров меньше, но зато тысяча рублей. И теперь все в том же составе идет пир горой. Под аккомпанемент Марты. И соседи ломают голову, что же им с этим ансамблем делать. Недавно даже не выдержали и позвонили, и дядя Вася пошел «выяснять». И так довыяснялся, что даже пришел «на бровях». И потом еще всю ночь орал, все подавал «команды». А Лешу Екатерина Степановна знает уже давно.

Я открываю мыльницу и беру напрокат кусок мыла. По-моему, земляничное. Теперь совсем другое дело… Осталось еще раз прополоскать и повесить в кладовке сушить.

…После войны здесь, говорят, жила Клавдия Ивановна, а Вовка все еще где-то партизанил; а сейчас тут развешано бельишко и на полатях вперемешку с персональными тазами персональные ведра. И у каждого, кроме меня, своя персональная веревка. Несколько прищепок свободные, и я ими прихватываю рубашку.

Из коридора раздаются шаги. Кто-то пришел. Я разглаживаю воротник и, подобрав концы рукавов, выхожу. Из комнаты Натальи Михайловны доносится «Голос Америки». Наталья Михайловна слушает «программу для полуночников».

– Цыган цыганке га-а-ва-р-р-рит… у меня давно стаит… – как-то упоенно и во всю мощность голосовых связок затягивает дядя Вася и, притопывая ногой, прихлопывает в ладоши. – На стал-ле буты-лач-ка!..

Дверь в дяди-Васину комнату распахнута, и на столе, действительно, стоит бутылка коньяка, а возле дяди Васи, доставая закусон, копошится Федосья Павловна.

– А, Толик… – ласково произносит дядя Вася и, неожиданно угрюмо, разглядывает меня исподлобья. – Иди, дорогой, сюда… Не побрезгай…

Федосья Павловна оборачивается и, кивнув на мое приветствие, продолжает копошиться.

– Спасибо, Василий Нилыч… не могу… мне вставать… в четыре утра… – Я прикладываю к груди ладонь и, точно оправдываясь, показываю свернутые носки: и так, мол, устал, а тут еще эта стирка.

– Толик… – дядя Вася выскакивает и, схватив меня за локоть, сжимает, – ты меня обижаешь…

Но я все-таки высвобождаюсь и, бормоча: «Не… Василь Нилыч… не могу… честное слово…», скрываюсь у себя в комнате.

Уже половина первого. Повесив носки на батарею, я завожу будильник и тушу свет. Откидываюсь на подушку и, нащупав «Спидолу», включаю. Освещающий шкалу красный глазок загорается. Но совсем слабо. Наверно, сели батарейки. Надо купить новые, но они куда-то пропали. Я их ищу уже целую неделю. Раньше я покупал и Наталье Михайловне. Но недавно Комбат ей что-то нахимичил, и теперь можно включать прямо в сеть.

Я кручу ручку, и по шкале передвигается черточка. Почти ничего не видно. И не слышно. Один треск…

Поставив «Спидолу» на пол, я поворачиваюсь на бок. Я лежу с закрытыми глазами и наслаждаюсь тишиной.

…И вдруг я просыпаюсь от криков. Кричат в коридоре. Я зажигаю свет и смотрю на будильник. Половина третьего.

– А-а-а!.. – доносится из коридора истошный вопль, и еще раз: – А-а-а!!! – все усиливаясь и усиливаясь, словно кого-то приперли к стене и теперь выкручивают руки. И тут же почти на той же самой ноте повторяется, только уже с другим оттенком – как будто теперь дали под дых. – По-мо-ги-те!!! – и я узнаю голос Федосьи Павловны.

По коридору что-то с грохотом летит. Еще раз. И еще… В квартире уже никто не спит. Дядя Вася гуляет.