Когда дым застилает глаза. Провокационные истории о своей любимой работе от сотрудника крематория - Кейтлин Даути

В мою последнюю ночь на съемной квартире наш арендодатель, филиппинец-католик нетрадиционной ориентации, который одновременно был вегетарианцем, активистом и коллекционером статуэток ангелов, живший этажом выше нас, вызвал полицию, чтобы те задержали двух джентльменов, которые в три часа ночи, спотыкаясь, вышли из «Esta Noche». Помочившись на стены, они сели на наше крыльцо, после чего стали курить, лапать друг друга и шептать горячие испанские глупости.

Вскоре их шепот сменился криками: «¿Por qué no me amas?»^[75], а затем началась нешуточная драка. Закон должен был вмешаться.

Утром, последовавшим за этой теленовеллой, в реальной жизни я уехала из Рондел Плэйс на арендованном грузовике, увезя с собой все свои мирские пожитки. Наша пестрая компания, состоявшая из меня, кота и питона, преодолела шестичасовой путь из Сан-Франциско в Лос-Анджелес.

Люк предложил мне остановиться у него, пока я не найду квартиру. Мне было тяжело даже находиться в его присутствии, так сильно мне хотелось рассказать ему о своих чувствах. Боясь, что эти чувства нарушат гармонию в наших отношениях, я отклонила его предложение и быстро нашла жилье в Коритауне. Несколько человек предупреждали меня о том, что Коритаун – плохой район, но после Рондел Плэйс он казался мне раем. Я могла пройти по улице и ни разу не встретить голого мужчину, испражняющегося за чьим-нибудь автомобилем, или женщину в космически-клоунском костюме, курящую крэк^[76]. Возможно, легкие наркотики и драки между группировками и существовали на Каталина Стрит, но по сравнению с Рондел Плэйс это был зеленый оазис.

В Лос-Анджелесе я с головой окунулась в исследование смерти и культуры: мне хотелось узнать не только то, как они влияют на наше поведение, но и почему. Смерть была моим призванием, и я следовала ему так серьезно, как моя циническая натура никогда раньше не позволяла. Наличие цели в жизни дарило мне радость.

Однако, помимо радости, я иногда испытывала и эмоции с противоположного конца спектра, – боялась, что моя глубокая убежденность в важности посмертных ритуалов станет патологической. Еще сильнее меня пугало одиночество: я была лидером культа тел до тех пор, пока была в своем храме единственной. Лидер культа, одинокий в своих убеждениях, это просто сумасшедший с бородой.

Однако у меня был Люк. Он был для меня уютной отдушиной, рядом с ним я могла освободиться от лап смерти и погрузиться в блаженство любви. По крайней мере, я так думала.

Наконец я жила в том же городе, что и Люк, но все еще не могла ему во всем признаться: в этих словах был слишком большой смысл. Когда же мое терпение подошло к концу, я написала ему письмо, в котором рассказала, как сильно я в нем нуждаюсь и что его поддержка – это единственное, что удерживает меня в этом мире, где так легко предаться отчаянью. Письмо получилось в равной степени слащавым и нигилистическим. Мне казалось это весьма уместным, ведь мы с Люком тоже были слащавыми и нигилистическими. Опустив письмо в почтовый ящик в середине ночи, я была уверена, что Люк ждал этого и что его ответ будет таким же пылким, как мое признание.

Однако затем последовала тишина.

Через несколько дней я получила от Люка электронное письмо, состоящее из одной строчки: «Не проси меня об этом. Я не хочу больше тебя видеть».

Где-то в мире все еще существовал живой Люк, но отношения, которые я знала, и дружба, которую я лелеяла, на моих глазах превратились в пыль. Это было что-то вроде смерти, и боль была острой.

Очень скоро в моем разуме снова зазвучал старый внутренний монолог, некоторые отрывки которого были схожи с голосом из моего детства: «В мире есть люди, которые голодают и на самом деле умирают. Этот парень тебя не хочет, тупая ты стерва». Однако к сценарию добавились и новые строки: «Ты думала, что тебе удастся вырваться, да? Нет, не удастся. Сейчас ты принадлежишь смерти, и никто тебя не полюбит. Здесь все пахнет трупами».