Дикая жизнь - Фиона Вуд

четверг, 8 ноября

Обратный путь с горы – как полет, гравитация на моей стороне. Я съела большую часть содержимого рюкзака, теперь он весит не тридцать фунтов, а около пятнадцати, и палки мне очень пригодились на скользких тропинках, чтобы не спикировать носом вниз по каменистой осыпи.

Громкий топот я услышала еще издалека, он быстро приближался. Судя по всему, этот человек (или зверь) был один, и я стояла неподвижно, пока не увидела, кто это.

Майкл. И это была не случайность. Он выбежал встречать меня.

– Как думаешь, какие на вкус голубые змеи? – спросил он.

– Вопрос по существу, но самое близкое, с чем я сталкивалась, – это голубой краситель, а может, стоит увязать цвет с какой-нибудь едой, – с голубикой? Или лучше с чем-нибудь другим трудно-определимым, но не вкусом, а голубым небом? Но будем откровенны: наверняка у змей вкус химикатов и красителей.

Он согласно кивнул, его дыхание постепенно выравнивалось, а я вдруг поняла, в какую идеальную машину он превратил себя, потому что еще секунду назад он бежал вверх по склону горы, обливаясь потом, но не успел сделать несколько глубоких вдохов, как отдышался.

– Ты – супермашина. У тебя идеальная спортивная форма.

– По-моему, я пробежал большее расстояние, чем Бен.

– Только не говори об этом никому, кроме меня, ладно? Потому что, понимаешь, при этом ты будешь выглядеть немного уязвимым или зацикленным на Сибилле, – объяснила я.

– Может, это просто чисто мужское соперничество.

– Но это не так, и всем, кто знает тебя, известно, что тебе плевать на всю эту ерунду.

– Сегодня вечером концерт, – предупредил он.

О нет. Они все-таки навязали нам еще одно внеплановое развлечение. Мы просыпаемся и видим приглашения, подсунутые под двери нашего корпуса. От нас ждут эпизодического участия. Иногда – каких-нибудь развлекательных номеров, подготовленных всем корпусом, иногда – индивидуально.

Я спрашиваю:

– Сегодня индивидуальный или по корпусам?

– Индивидуальный.

– Ясно. Надо будет поучаствовать, чтобы не привлекать внимания Мерилл.

– В отношениях с ней ты выступаешь как заправский манипулятор, – замечает Майкл.

– Не манипулятор – просто держу ее на расстоянии вытянутой руки так долго, как только это возможно в моих обстоятельствах. Хочу, чтобы она поверила, что я делаю успехи, какие мне полагается делать.

– А ключ ты выбросила?

– Вообще-то нет, – призналась я. И подумала, что вряд ли когда-нибудь смогу.

Майкл спросил:

– Чем собираешься развлекать новых друзей?

– Думаю, моим новым друзьям понравится слушать, как я пою. Поначалу они будут надеяться, что им удастся позлорадствовать на мой счет, посмеяться над человеком, который сел в лужу у всех на виду, но я исполню что-нибудь простое, причем чисто. Я знала, что этот момент наступит, так что просто сделаю это, как призывают нас в рекламе кроссовок.

– А ты прагматична, Луиза.

– Что еще происходило в очаге цивилизации, пока я охотилась на медведей?

Майкл сосредоточенно смотрит перед собой.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Я занимался музыкой и бегом. Почти не видел, чем заняты остальные. Холли, кажется, встречается с одним из друзей Бена, а именно с Винсентом, по-моему, почти как Сибилла встречается с Беном, он в конце концов предложил ей это.

– Значит, она довольна?

– Кто?

– Холли. Довольна?

– Похоже, она получила то, чего добивалась: слегка приблизилась в иерархии к тем, с кем проводит почти все время.

– Как у нее с Сиб?

Майкл снова задумывается:

– Извини, я пас.

– Как выглядит Сиб? – Легкий вопрос. Его любимая тема.

– Старается как можно чаще быть самой собой; она устала от общения с окружающими.

– О, кстати: это лучшее в одиночном походе – такое облегчение, настоятельно советую.

– Могу себе представить.

– Когда твой поход?

– Через две недели.

– Извини, что от меня пахнет.

– Могло быть гораздо хуже. А так – ничего.

– Но все-таки пахнет?

– Пахнет.

(позже)

Новое истинное наслаждение.

Душ, когда он тебе по-настоящему нужен. Когда ты весь в пыли, засохших поту и грязи, в тысячах мелких укусов и царапин, долгий горячий душ с цитрусовым мылом и шампунем – блаженство.

Я умею петь. Но после Фреда мне этого совсем не хотелось. Когда поешь, лучше, если тебе радостно. Впрочем, бывает и наоборот – пение вызывает радость. Я считала, что не заслуживаю радости и не хочу ее.

Так что мой голос жутко «заржавел».

После душа я ушла подальше от лагеря, чтобы распеться.

Привет, голос! Ты меня не бросил. Только звучишь немного слабовато.

Я заглянула на кухню, поклянчить у Присциллы несколько клубничин. Объяснила, что они помогают певцам, действуют на связки, и она отдала мне полмиски. Денег не спросила, но от нашей сделки веяло черным рынком.

Я просмотрела слова песни, чтобы освежить их в памяти. Песня совсем короткая.

Я готова. Так, как только возможно. Так, как требуется, чтобы выглядело, будто я участвую в общих занятиях. И, кстати, я в них и участвую. Делай вид, пока вид не сделается правдой. Подумаешь, всего-то одна песня, чтобы усыпить бдительность психолога и убедить ее, что со мной все в порядке.

Со мной все в порядке, на нижней границе нормы. Нижняя граница нормы – это здорово с учетом обстоятельств.

Моя песня – Blackbird^[23].