Антиквар - Марина Юденич

Во-первых, Лемех-старший зачастил в Москву.

Во-вторых, — и это было много важнее — человек менялся буквально на глазах.

Довольно крупный — если судить по должности — совслужащий, неплохо образованный, облаченный в приличный европейский костюм и вполне пристойные ботинки, он все равно казался Лизе провинциальным командированным. Инженером или бухгалтером небольшого завода где-нибудь в Урюпинске, робеющим в Москве уже от одного сознания того, что это столица. Особенно когда надевал шляпу.

К концу 1988 года командированный канул безвозвратно.

Растворился.

Возможно, как Мэри Поплине, его унесли ветры перемен, но вероятнее всего, эти самые свежие ветры принесли нового Лемеха — спокойного, немногословного, уверенного в себе человека. К тому же не совсем обычного, ибо ему — это было видно невооруженным глазом, хотя свекор ни разу не обмолвился о грядущих переменах — известно нечто, сокрытое от большинства.

Однако несомненно важное.

Возможно, чрезвычайно важное.

Из числа тех событий, о которых дикторы программы «Время» сообщают стране, как правило, с каменными лицами.

В 1990-м Леня Лемех, всю сознательную жизнь существовавший исключительно по законам системы совершил поступок, сравнимый разве что с добровольным выходом из рядов КПСС. Он уволился из Внешэкономбанка. С двумя другими, синхронно, как полагали, сошедшими с ума коллегами принялся за создание частного коммерческого банка. Одного из первых в СССР.

Лиза наблюдала за мужем с отстраненным вниманием, не беспокоилась и уж тем более не паниковала, хорошо понимая, что семейство Лемехов психическим заболеваниям не может быть подвержено по определению. Не та была генетическая организация, иная, проще говоря, порода.

Вопросов, впрочем, не задавала.

А муж не горел желанием посвящать ее в подробности происходящего, ограничивался общими малопонятными репликами.

Слава Богу, ее это не задевало нисколько, как и все, что было связано с ним.

В разгар семейного банковского строительства в Москву приехал отец Лизы.

Она любила отца, хотя не была приучена, Дa и не умела выражать эту любовь, как другие дети, потому что с раннего детства твердо знала: «Папа очень занят».

Всегда.

Вне зависимости от того, что происходило дома — мамин день рождения, первый звонок, выпускной бал у Лизы или даже смерть бабушки в Ленинграде.

Еще отцу не следовало задавать лишних вопросов.

Впрочем, когда позволяло время, он подолгу говорил с дочерью о разном, не дожидаясь вопросов. За это Лиза была отцу благодарна. И прощала вечную занятость, замкнутость и даже то обстоятельство, что, встречаясь и расставаясь, они почти никогда не целовали друг друга.

Ни о чем не спросила она и теперь.

Отец неожиданно заговорил сам:

— Ну что, готова выступить в роли мадам Ротшильд?

— Почему — Ротшильд?

— Не знаю. Первый известный банкир, который пришел на ум — вот почему, наверное.

— Ну, я, собственно, уже лет пять как готовлюсь…

— Господь с тобой, Лизавета! Лет пять ты готовилась совершенно к другой роли. Послушай, девочка, ты что же, до сих пор ничего не знаешь?

— Нет, что-то знаю, разумеется. Но я ведь писала маме — Леня ушел из банка, пытается создать какое-то коммерческое подобие.

— Пытается?! Да… Ну, может, это правильно — зачем раньше времени лишние свидетели? Еще непонятно, как дело обернется. Не знаю, дочка, впервые за много лет — действительно не знаю. Может, так и надо? Как они. Может, действительно на пороге больших перемен стоим? Но… Как-то уж очень непривычно все это. Из государственного кармана — в какое-то — как это ты сказала? — подобие. Действительно подобие, пока ни то ни се. И главное — непонятно, что дальше? А деньги-то гигантские…

— Ты о чем, папа?

— Я-то? Да так, о своем, о делах, о проблемах… Ты не слушай. И не волнуйся. Муж у тебя, судя по всему, парень с головой. Авось удержит… и плечах.

Все прошло благополучно — и голова Леонида Лемеха, возможно, чудом, удержалась на месте.

Сам же Лемех причислен был к славной когорте яйцеголовых — впрочем, этих молодых в большинстве людей более пристало называть золотоголовыми.

В России их, однако, отчего-то окрестили олигархами. Возможно, впрочем, не без некоторых оснований молодая капиталистическая поросль активно вторгалась в политику. Ничего другого, однако, ей просто не оставалось — ибо Россия была, как и много лет назад, страной сугубо бюрократической. Следовательно, половину чиновников следовало купить, половиной — завладеть на официальных основаниях, заняв подобающее место во властных структурах.

Технология с тех пор, разумеется, многократно совершенствовалась, шлифовалась, подстраивалась под ту или иную личность, но определение «олигарх» прилипло к крупным предпринимателям намертво.

К новым, возможно, уже неоправданно.

Однако ж первые — числом девять или десять, — пожалуй, действительно были олигархами. И прекрасно осознавали это.

Банк, созданный Лемехом, рос, сродни сказочному дитяти, не по дням, а по часам.

Параллельно, но как-то тихо зачах небольшой совзагранбанчок, возглавляемый некогда Лемехом-страшим, который благополучно ушел на пенсию. Но благородный старик не покинул чужбину — остался, дабы помочь сыну наладить международные связи.

Очень скоро «Лемех-банк» — он действительно так назывался, чего уж скромничать, если судьба расщедрилась небывало? — одним из первых русских банков открыл филиал за границей. Разумеется, все в той же респектабельной европейской стране.

Он разместился в том же здании, где когда-то скромно управлял отнюдь не скромными делами бывшего советского банка Лемех-старший. Проще говоря, старик остался в своем же кабинете и при своих делах, сменив только руководство и… форму собственности. Однако в грохоте демократических преобразований на этот пустяк просто не обратил внимания.

Жизнь Лемехов-младших в Москве тем временем менялась разительно. Вернее будет сказать, что она кардинально изменилась в одночасье и продолжала меняться очень быстро в том же направлении.

«Все выше, и выше, и выше», — пелось некогда в забытой советской песне, но в жизни Елизаветы Лемех все происходило именно таким образом.

Однажды, обсуждая с очередным дизайнером декор очередного дома или квартиры, она неожиданно вспомнила отцовскую шутку относительно баронессы Ротшильд и, поразмыслив, пришла к выводу, что к этой роли она оказалась готова.

Сказалась, наверное, долгая посольская жизнь. Обилие посторонних людей вокруг, а том числе и в доме, а вернее в домах. Разные машины, многочисленная охрана, повара, которым надо было непременно знать, что ты пожелаешь откушать завтра (Лиза никогда не знала), — все это было привычно с детства.