Они ведь едят щенков, правда? - Кристофер Бакли

Фэнкок кинул на своего помощника настороженный взгляд. А вдруг он ведет записи — для своих будущих мемуаров о Белом доме?

— Я просто выпускаю пар, Блетчин.

— Да, сэр.

— Иначе просто не выдержишь. Иначе тут и спятить недолго. Он исключительный человек, этот Далай-лама. Мне довелось с ним пообщаться. Очень спокойный. И при этом довольно башковитый. С хорошим чувством юмора. Обожает непристойные анекдоты. Ужасная штука эта фемотомо…

— Феохромоцитома.

— Да уж, как бы она там ни называлась, это не сахар. Наверное, я должен отправить ему письмо. Подготовьте черновик — и постарайтесь внести личные нотки.

— Да, сэр.

— Ну, упомяните о том, что я вспоминаю наши встречи. Пусть Сьюзен найдет записи о них в журнале. Скажите, что его мудрость очень помогла мне, и так далее. Что президент и первая леди, а также вся нация присоединяются к моему письму, и так далее. Пожалуй, нет смысла выражать надежду на «скорейшее выздоровление». Тогда — молитвы. Найдите какое-нибудь подходящее к случаю буддийское выражение чувств. И цветы, Блетчин. На пятьдесят долларов, думаю, можно купить какой-нибудь приличный букет в Кливленде. Возьмите деньги из кассы с мелочью — не с моего личного счета.

— Да, сэр.

Покончив таким образом с рубрикой «разное», Фэнкок вновь придал своему лицу всегдашнее выражение легкого негодования, подобающее очень умному, воспитанному и культурному человеку, которого выбросило на остров, населенный сплошь пролетариями и невеждами, посреди кишащего акулами моря. И все же браминский кодекс чести — то, что французы называют noblesse oblige[45], — велел продолжать борьбу. С того, кому больше дано, и все такое, — да, это и про него тоже.

— Зачем, — сказал Фэнкок, — скажите мне, зачем они на прошлой неделе назначили пресс-конференцию на завтра, если уже знали, какие события на носу? Я понимаю: и он, и Джифф иногда не догоняют, но тут уж — приходится признать, что весь отдел связей с общественностью — просто зона бедствия. Ее нужно оклеить желтой лентой и в придачу выставить оградительные конусы.

Блетчин кивнул. Директор Фэнкок прививал своим протеже высокомерное презрение к прессе, делая исключение только для таких китов, как Foreign Affairs, Financial Times, The Economist, и нескольких наиболее утонченных британских изданий.

— Не можем же мы допустить, чтобы он вышел к журналистам и заявил, что мы продолжаем «наблюдать» за ситуацией. Пускай даже очень «пристально».

Блетчин сказал:

— Сэр, звонили из офиса посла Дина.

— О, какая радость!

— Просят о встрече.

— С президентом? Совершенно исключено. Передайте им — пускай утрутся и сидят тихо.

— Нет, сэр. С вами. Они представили это как официальную «срочную» просьбу. Он хотел бы увидеться с вами сегодня.

— Передайте им: пусть представят себе снежный ком, окруженный языками адского пламени.

— Я уже сказал им, что у вас очень плотный график. И все равно…

— Хорошо. Только тяните время. Скажите им… в шесть часов. А теперь, первым делом — добудьте мне Барни Стрекера. Передайте ему — я хочу видеть его у себя toute de suite[46]. Мне не важно, чем он сейчас занят и с кем именно. Живо, Блетчин. Ну, что там еще?

— А не нужно ли сначала известить об этой просьбе Дикинса? — спросил Блетчин. Он говорил о начальнике Стрекера, директоре ЦРУ. — Вы же знаете, он не любит, когда мы обращаемся напрямую…

— Блетчин, просто выполните то, о чем я прошу. И живо давайте, живо.

Блетчин помчался звонить.

Барни Стрекер, замдиректора ЦРУ по проведению операций, подъехал к Западному крылу меньше чем через час на личном автомобиле, за ним следовали два черных джипа, набитых телохранителями, у которых имелось распоряжение, отданное самим Стрекером: в случае вооруженного нападения лучше его застрелить, чем допустить, чтобы его похитили. Еще в молодые годы Стрекер провел три года прикованным к стене в военной тюрьме в Рангуне — и с тех пор решил, что лучше умереть, чем вторично пройти через нечто подобное.

Блетчин всегда нервничал в присутствии Стрекера. Он проводил его в оперативный штаб, сведя обмен любезностями до минимума. Директор Фэнкок уже ждал там — вместе с помощником министра Госдепа по делам Восточной Азии и Тихоокеанского региона, а также с несколькими военными — членами Объединенного комитета начальников штабов. Фэнкок позвал сюда сотрудников Госдепа и Пентагона просто для того, чтобы потом можно было заявить, что с ними была проведена консультация. Его совершенно не интересовало их мнение по данному вопросу, и он планировал выпроводить их из комнаты как можно скорее.

— Барн!

— Приветствую, Рог. Джим. Бад. Фред. Ребята.

Барни Стрекер был человеком живым и общительным. Пятнадцать лет прослужил в Корпусе морской пехоты, двадцать — в ЦРУ. Когда этот крупный мужчина плюхнулся в кресло, послышался свист вытесненного воздуха. Поскольку в комнате не было президента, Барни, следуя своей привычке, задрал ноги и положил их прямо на стол Оперативного штаба, выставив на всеобщее обозрение черные ковбойские сапоги из кожи питона. Фэнкок покачал головой. Ну, знаешь, Барн.

— Что, господа, — сказал Стрекер, — свинская каша заварилась, да?

— Да уж, — ответил Фэнкок.

— Дин-Дон сюда едет?

У помощника министра Госдепартамента округлились глаза.

Фэнкок и Стрекер знали друг друга вот уже больше двух десятилетий. Выйдя из Корпуса, Стрекер решил получить магистерскую степень в области международных отношений. Доктор Фэнкок стал тогда его советником. Ему нравилось преподавать — в перерыве между правительственными должностями. Ему нравилось общество блестящих юных умов, перед которыми можно было разглагольствовать целыми часами, глядя, как они ловят каждое его слово. Его семинар назывался «Стратегии отступления в постгегемоническом мире». Уже по самому названию семинара можно было догадаться, что говорилось там больше всего о том, как управлять внешнеполитическим курсом, чтобы избегать катастроф, нежели о том, чтобы создавать условия для этих катастроф. Большинство его студентов были типа Блетчина: дерганые выпускники колледжей «Лиги плюща», стремившиеся сделать хорошую карьеру, при этом держась подальше от грязных окопов, в которых проходили учебную практику люди вроде Барни Стрекера. Фэнкок и Стрекер — выходцы из совершенно разных миров, но Фэнкок быстро проникся симпатией к дерзкому южанину из Миссисипи, а потом, многие годы, они поддерживали эту неправдоподобную, асимметричную дружбу. Это было неким подобием ролевой игры, в которой каждый преувеличивал собственные черты характера: Фэнкоку отводилась роль вежливого, надменного, строгого патриция, а Стрекеру — неотесанного, нахального и неисправимого мужлана. Такая модель устраивала обоих. Им нравилось щекотать друг друга там, где было приятно.