Лепестки на ветру - Вирджиния Клео Эндрюс

Едва я это сказала, он закричал:

— Нет! Почему ты не оставишь прошлое в покое?

— Потому что я не такая, как ты, Кристофер! Тебе нравится делать вид, будто Кори умер не от отравления мышьяком, а от воспаления легких, так тебе удобнее думать! Но именно ты убедил меня в том, что это ее рук дело! Так почему бы нам не поехать туда и не проверить, есть ли в какой-нибудь больнице заключение о смерти Кори?

— Кори мог умереть и от воспаления легких. У него были все симптомы.

— Как нескладно он это сказал, знал ведь, что защищает ее.

— Подождите минутку, — сказал Пол, который сидел тихо, пока не увидел, что у меня из глаз уже летят молнии. — Если Кэти считает, что должна это сделать, зачем ей мешать, Крис? Правда, если ваша мать поместила. Кори в больницу под чужим именем, это будет трудно проверить.

— Она и на надгробье написала вымышленное имя, — сказал Крис, бросив на меня долгий, полный ненависти взгляд.

Пол стал размышлять вслух о том, как нам найти могилу, если мы не знаем имени. Я решила, что знаю ответы на все эти вопросы. Если она положила Кори в больницу под чужим именем, то под этим же именем он и похоронен.

— Послушай, Пол, раз ты врач, то ты ведь можешь получить доступ к больничным книгам?

— Ты действительно этого хочешь? — спросил он. — Это наверняка пробудит неприятные воспоминания и, как сказал Крис, разбередит залеченные раны.

— Мои раны не залечены и никогда не залечатся! Я хочу положить цветы на могилу Кори. Я думаю, Кэрри будет спокойнее знать, где он похоронен, и мы сможем время от времени ездить к нему на могилу. Крис, ты можешь в этом не участвовать, если тебе это так не нравится!

Пол пытался выполнить мои желания, даже несмотря на то, что Крис был против. Крис все же поехал с нами в Шарноттсвилль и сидел с Кэрри на заднем сиденье. Пол заходил в больницы и очаровывал медсестер настолько, что они давали ему просмотреть записи. Мы с ним изучали их, а Крис и Кэрри ждали снаружи. Мы выяснили, что два года назад в конце октября ни один восьмилетний мальчик не умер от пневмонии. И не только это: на кладбищах не было записей о том, что в это время был похоронен ребенок такого возраста! Но все же я упрямо прошла все кладбища, подозревая, что мама могла солгать и написать на могиле имя Доллангенджер. Кэрри плакала, ведь Кори должен был быть на небесах, а не в промерзшей кладбищенской земле.

Бесполезная, никчемная трата времени! Мир считал, что ни один восьмилетний мальчик не умер в октябре или ноябре 1960 года. Крис настаивал на нашем возвращении. Он пытался отговорить меня от поездки в Фоксворт Холл.

Я развернулась и метнула на Криса злобный взгляд.

— Я хочу попасть туда! У нас еще есть время! Что же, проехать такой путь и не увидеть дома? Хоть раз при свете дня и снаружи, почему бы нет?

Криса уговорил Пол, объяснив ему, что мне надо было увидеть дом.

— По правде говоря, Крис, я и сам бы хотел на него посмотреть.

Крис, угрюмо сидевший рядом с Кэрри, наконец сдался. Кэрри заплакала, когда Пол направил машину в сторону горной дороги, по которой мама и ее муж должно быть проезжали сотни раз. Пол остановился у заправки, чтобы узнать дорогу к Фоксворт Холлу. Мы легко бы показали путь, если бы знали, где проходит железная дорога, и где почтовая станция.

— Прекрасная местность, — заметил Пол. Наконец мы выехали к величественному дому, который одиноко стоял на холме.

— Это он! — закричала я, придя в неописуемое волнение.

Он был огромен, как гостиница, два крыла отходило от центральной части из розового кирпича. На всех окнах были черные ставни. Черная шиферная крыша была такой крутой, что я даже испугалась, как же мы отваживались по ней гулять? Я насчитала восемь дымовых труб и четыре окна спален верхнего этажа.

— Посмотри туда, Пол, — сказала я, указывая на два окна в северном крыле, где мы так долго были заточены, бесконечно дожидаясь смерти дедушки.

Пока Пол смотрел на эти два окна, я подняла глаза на окна спален и увидела, что упавшая половина ставни была заменена. На доме не было следов пожара. Дом не горел! Господь не послал ни малейшего ветерка, который раздул бы пламя свечи, от которого бы загорелся бумажный цветок. Господь не собирался карать ни мать, ни бабушку!