Синдром мотылька - Ольга Литаврина

Меня с детства, как говорят в народе, «прикалывали» фильмы и книги, где герои, и героини в особенности, умирают красиво, вкусно и живописно, и их находят в эффектных позах, на фоне дорогих драпировок, с прической и макияжем, «ну совершенно, как живых». Что-то в этих живописных смертях меня определенно не устраивало. И только столкнувшись со смертью вблизи (увы!), я убедился, что предстает она – отнюдь не живописной и эффектной, а уродливой, грязной и смердящей. И самые неотразимые красотки посмертно мало чем отличаются от бездомных попрошаек – как замороженные и потасканные тряпичные куклы.

Вот и лицо женщины, с которой матушка Варвара осторожно подняла казенное серое одеяло, как длинной иглой, пронзило замершее сердце – глазницы в черных окружьях, слюна в углах губ, разваленный рот, и – почему-то самое страшное – два желтых вампирских клыка на нижней челюсти…

После минутного замешательства женщины дружно кинулись к кровати – расстегнутые крючочки, искусственное дыхание, неловкий околосердечный массаж…

Я один стоял в углу, как прибитый, сразу поняв бесполезность этой суетни. Матушка Варвара куда-то звонила; вызвали фельдшера из деревенского здравпункта. Он и подтвердил то, что оглушило меня в первую же секунду: смерть наступила несколько часов назад, похоже на отравление барбитуратами. Моя спутница Людмила мигом распорядилась – ничего не трогать, выгнала всех из комнаты, оставив меня, фельдшера и игуменью, и заперла дверь кельи. Мы тщательно осмотрели комнатушку, разумеется, не найдя ничего подозрительного. Ничего – кроме моей небольшой находки, которой никто не придал значения. С самого начала мне не давал покоя стоявший в келейке запах, похожий на запах горелой проводки. Проводов на стене не было, комната освещалась толстой свечой в подсвечнике, стоявшем на некрашеном деревянном столе. Свеча наполовину сгорела, – и, идя по запаху, как заправский охотничий пес, я залез под кровать, где прямо наткнулся на самый обычный, обиходный ночной горшок. Горшок показался мне чисто вымытым, но сильно перепачканным копотью от горелой бумаги, горстка которой осталась на самом дне… Машинально я сунул остатки бумаги в карман и вытер руку своим платком, на что Людмила наставительно заметила, что напрасно, дескать, я совался в угол, где всегда полно пыли…

По окончании бесполезных поисков матушка Варвара заметила, что нужно бы вызвать милицию. И властно послала за участковым ту самую послушницу Марфу, что рассказала нам о последних часах Зары-Фотиньи и ждала сейчас в коридоре, бледно-синяя – от нежданной беды и от страха.

Тут мы с Людмилой слезно попросились у игуменьи восвояси. Людмила, очень спокойно и убедительно, пояснила, что лишний раз ей общаться «с органами» уж очень не хочется, могли ведь мы приехать и после милиции, позже – а если все же понадобимся, Варварушка всегда знает, где нас найти…

Подумав, игуменья согласилась – и отпустила нас на волю, сама оставшись с фельдшером дежурить возле трупа. Единственное, чем мы смогли помочь, – оставили ей фотографию, которую я взял с собой, не предполагая еще, на какой такой случай. С фотографии, сделанной, видимо, на отдыхе летом, прямо в объектив смотрели, обнявшись, загорелые, веселые и улыбчивые – Фаина Вербицкая, Борюсик – и замечательная актриса, любимица публики, даже отдаленно непохожая на то, что лежало сейчас на монастырской кровати.

Дело в том, что именно в Вербицкой послушница Марфа опознала ту самую женщину, что добралась-таки в последний день в последнее убежище Зары…

Вот так и закончилось мое журналистское расследование! Разумеется, дальше началось расследование милицейское, с поиском вещдоков и установлением личностей преступников – но уже без меня. Меня, как и всегда, привлекали тончайшие нити человеческих чувств, мыслей, привязанностей и вражды. Я нужен был до тех пор, пока было кого защищать и за кого бороться в ядовитой паутине зла. И горько, что зло оказалось сильнее, что я не успел. Смерть опередила нас – меня, и Веньку, и матушку Людмилу, – совсем не картинная и не романтическая, как в детективах, а самая обычная, уродливая и жалкая, какая и встречается в жизни…

Что сожгла в последние минуты Зара Захарьевна, незаметно от других, в собственном ночном горшке? Те самые скандальные подробности, изнанку красочной шоу-жизни, что уничтожили бы даже непробиваемые репутации темных воротил этого, совсем как у Александра Грина, «зовущего и сверкающего мира»?

А что, если и не было никаких таких скандальных разоблачений? Самого тайного грязного белья и самых лакомых мерзостей закрытого закулисья? Если больше всего прожженным дельцам этой гламурной кормушки хотелось утаить именно то, о чем Зара обмолвилась в одной из самых первых записей? О том, что шоу-мир съедает человека изнутри, калечит душу, что настоящая жизнь «за сценой» – бедна и неказиста, и крайне важно – не дать заметить этого всем мотылькам – мальчикам и девочкам, – летящим на огонь поддельных бриллиантов и фальшивых, зубастых голливудских улыбок. Летящих через маленькие и большие роли, через конкурсы стихов и песен, через «Фабрики звезд», «Зазеркалья» и «Последних героев»?..