Книга запретных наслаждений - Федерико Андахази

Все семейство фон дер Изерн Тюре занималось предстоящей свадьбой Эннелин. Отец невесты предложил будущему зятю разместиться в западном крыле замка с железной дверью, пустовавшем вот уже много лет. И это вовсе не являлось жестом доброй воли или знаком особого расположения к Гутенбергу. Вообще-то, это предложение являлось частью брачного договора: поскольку приданое за Эннелин было назначено весьма щедрое, Густав решил потратить семьсот гульденов на работы по ремонту дворца, а ремонт, надо сказать требовался нешуточный. Иоганн любезно воспротивился этой затее: он со всей сердечностью дал понять своему тестю, что такого пункта в заключенном ими договоре не было.

— Дражайший Густав, я тебе кое-что обещал, а слова своего я никогда не нарушаю. Однако, если в нашем договоре появляется новое условие, я с большой охотой желал бы его обсудить.

Не теряя своего природного добродушия, отец Эннелин напомнил Гутенбергу, что приданое не является коммерческой операцией, а служит вкладом в безбедное существование невесты.

— Дражайший Иоганн, — Густав повторил протокольное обращение Гутенберга, — условие, о котором ты упомянул, является неотъемлемой частью брачного договора. Жилище, в котором будет обитать моя дочь, — это важнейшая составляющая того, что в договоре именуется «содержанием».

Гутенберг вымученно улыбнулся и покачал головой, притом что этот жест не выражал ни отказа, ни согласия. Он просто раздумывал, как бы возразить будущему тестю, но Густав решил окончательно прояснить ситуацию на случай, если Иоганн чего-то еще не понял:

— Дражайший Иоганн, я ни за что не допущу, чтобы моя любимая Эннелин провела хотя бы секунду в той страшной конуре, где ты обитаешь.

Стыд вспыхнул одновременно с гневом, и щеки Гутенберга, обыкновенно бледные, налились густой краской; ему стоило титанических усилий сохранять вежливость.

— В соответствии с traditio puellae[54]муж имеет право увести жену жить в свой семейный дом. Мы могли бы уехать в мою усадьбу Эльтвилль-ам-Райн или в мой дом в Майнце.

Отец Эннелин издал короткий, но звучный смешок, положил руку на плечо Гутенберга и решительно объявил:

— Люблю хорошие шутки: назвать усадьбой крестьянский хутор в Эльтвилле — это и правда весело. Да только представить мою крошку среди свиней и кур — это уже оскорбление…

— Среди свиней и кур… — повторил Гутенберг сквозь зубы, чудовищным усилием воли продолжая сдерживаться.

«Крошка» Эннелин обладала статью и грацией кабана, и другие животные вряд ли пустили бы ее в свой загон.

По счастью, возмутительная речь Иоганна, произнесенная шепотом, почти что in pectore,даже не достигла ушей Густава, который продолжал оглашать свой приговор:

— С другой стороны, в Майнце моей дочери и жить небезопасно. Народ, конечно, все забывает, однако недовольство тамошними аристократами, быть может, не совсем еще сошло на нет.

Густав фон дер Изерн Тюре встал, обошел вокруг своего будущего зятя и суровым тоном объявил:

— Вы будете жить здесь, в моем доме. И это не рекомендация, не предложение и не просьба. Я не позволю разлучать мою дочь с семьей. И вот еще что не подлежит обсуждению: оплата работ по переделке западного крыла будет производиться за счет приданого. Как я уже и сообщил, и это определенно указано в брачном договоре, крыша над головой — основополагающая часть заботы о супруге.

Гутенберг мрачно кивнул в ответ. И все-таки этой беседе было суждено стать не последней битвой в войне, которую объявил граверу из Майнца Густав фон дер Изерн Тюре.