Тубплиер - Давид Маркиш

Нельзя сказать, что у Шумякова потеплело на душе от этого панибратского обращения – «дядя», не говоря уже о дерзком предложении напялить на голову горшок. Оперативная выдержка, однако, взяла верх над чувствами, и он промолчал. Произведений знаменитого писателя Шумяков не читал, но имя его слышал от сослуживцев, и характеристики коллег-офицеров оставляли желать лучшего: в Большом доме Некрасов числился в ряду антисоветчиков и очернителей социалистической действительности. Но в пивную полковник явился для того, чтобы приятно провести время, и забивать голову служебными обстоятельствами не собирался – тем более что писатели проходили на Лубянке по другому управлению. Служебный кабинет – одно, пивной бар – совсем другое. Для облегчения и ясности жизни Шумяков предпочитал отделять зерна от плевел.

– Креветка против нашего рака – тьфу! – неодобрительно косясь на тарелку с розовыми скрюченными зверушками, сообщил народный дурак. – Или под пиво та же вобла…

– Лещ! – со всей решительностью возразил юный Моня. – Ребята из Ростова приезжали, привозили. Вяленый лещ, я вам точно говорю! Сказка, сладкий сон секретаря обкома!

– А я за воблу, – утвердил свою позицию Шумяков. – Постучишь ее об стол получше, шкурку снимешь, перышки оборвешь, разберешь по хребту – и на здоровье!

Беседа, приняв гастрономическое направление, перетекла в мирное русло. Собеседники, чем спорить, безвозмездно делились друг с другом практическим опытом жизни; получалось так, что родимая вобла все-таки лучше и раков, и обкомовского леща, и тем более чуждых креветок.

– Я такого леща тоже пробовал, – как о скрытном, поведал Плечистый, – сразу после войны. Чего тут говорить! Лучше не бывает, какие там раки… Раньше, говорят, всю Россию этими лещами заваливали. – Когда «раньше», Плечистый не уточнил, но и так было ясно, что речь идет об отдаленном прошлом.

– Так то при Николашке Кровавом, – охотно дал справку знаменитый писатель. – А теперь они все перевелись, лещи, только в обкоме пасутся, по пропускам.

Шумяков пригорюнился и помрачнел: верно говорят коллеги – никакой не советский у нас народ, а антисоветский! Леща им не хватает! Хорошо еще, что не сказал этот лауреат: по партбилетам они там пасутся, в ростовском обкоме. Антисоветчики! И главное, всех ведь не пересажаешь. Полковник Шумяков был твердо и небеспочвенно уверен в том, что родной его народ строго подразделен на три части: половину составлял контрреволюционный элемент, четверть – добровольные помощники органов, а вторая четверть состояла сплошь из алкоголиков, у которых язык без костей.

– О хорошем надо забыть, и все, – заключил свое приятное воспоминание Плечистый. – Чтоб потом не мучиться – все равно по новой ничего обратно не произойдет.

Тут все помолчали, уверенные в том, что явление в пивной «Яма» ростовского леща взамен осклизлых креветок дело совершенно невозможное. Только юный Моня в корпоративном картузе держался, похоже, иной точки зрения: он не успел еще растерять надежды на чудо и розовый накал, свойственный молодым людям его древнего племени, согревал его душу.

– Ну-ну, – покачал головой писатель Некрасов и поглядел на Плечистого с новым интересом. – Земля-то, однако, вертится, все возвращается на круги своя…

– Раньше, может, вертелась, – не отступил Плечистый, – а теперь ни шиша не вертится: не то время.

От такого заявления и Галилей перевернулся бы в своей могиле, да и собеседники Плечистого, включая писателя, сильно удивились. А может, и вправду не вертится? Пока не объявили, что – да, вертится безостановочно, никто об этом и не догадывался, и народ жил-поживал без всякого представления. Что там говорить! Скептики, несмотря на огромные успехи в социалистическом строительстве, еще не перевелись на земле, и всякий нормальный человек в глубине души сомневается, что земля под его ногами куда-то едет.

– Ну да ладно, – сказал писатель, – тут дело не в том. А в том дело, что мы сейчас сидим и пьем пиво, а что было раньше, никто не знает. Раньше – это когда? Сто лет назад? Пятьсот? Время-то никак не измеришь – ни метрами, ни литрами. Часами, что ли, «Победа» за семнадцать рублей? Стрелками?

– Это лучше всего, – предположил народный дурак.

– Стрелки ко времени подходят как к корове седло, потому что времени вообще – нет! Не существует! Это нам только кажется… Моня, – живо оборотился хмельной писатель к своему молодому товарищу, – только ты меня отсюда к Лильке не вези, Богом тебя прошу! Она ж меня заест!

– Бога нет, – счел нужным встрять полковник. – Это доказано наукой.

– А если я в науку не верю, – спросил писатель, – и во всеобщую справедливость не верю? Остается только в Бога верить. Правда же, дядя?

Полковник Шумяков к такому провокационному вопросу не был готов, а писатель продолжал наседать:

– Мамка твоя – верила? А батя?

– Ну, верили, – неохотно признал Шумяков. – Так они были темные и жили в другую эпоху.

– Не дурей тебя они были, – дерзко постановил лауреат. – Эпохи-то меняются, а Бог остается.

– Бога лучше не трогать, – строго предупредил народный дурак. – Чего его трогать? Мешает он, что ли, кому?

По обе стороны стола люди над кружками, каждый по-своему, задумались над предупреждением народного дурака, а писатель заметил:

– Глас народа – глас Божий. Хоть изредка. Хоть пусть будет даже за пивом. – И приглашающе поднял свою кружку.