КОГИз. Записки на полях эпохи - Олег Рябов

Домой возвращались – уже смеркалось. Я позвал друзей в гости попить чаю, благо жил я тогда один, но Натан отнекался, а Николай выразил готовность зайти через полчасика: надо было посылку на почте получить. Действительно, он пришел с бандеролькой, перевязанной бечевкой и запечатанной сургучами.

Чай был хороший, цейлонский, но беседа длилась недолго. Николай быстренько разглядел у меня стоящий на полу зимний пейзаж Клевера, который я только что купил в комиссионке на Добролюбова за шестьдесят рублей.

– Захожу – смотрю – на стенке приличная работа висит – спрашиваю – кто автор? – отвечают – Киллер – я говорю – понял, беру!

Клевер был замечательный, классический: деревня, деревья, снег, закат. Николай недолго разглядывал:

– Почем такое чудо, если не секрет?

– Да я не продаю. Точнее, не думал еще – только что купил.

– А если не хочешь продавать, то, может, поменяемся.

– На что поменяемся?

– А вот ты любишь Хлебникова, смотрю – у тебя пятитомник «степановский» стоит. Да еще в суперах! Давай мою бандерольку посмотрим?

Николай взял со стола нож и, перерезав шпагат и поломав сургучи, выложил на стол содержимое своего почтового отправления.

Передо мной аккуратным веером рассыпались двенадцать книжечек, тех самых, из того самого шкафчика: пять ранних «Пастернаков» и семь футуристических иллюстрированных альманахов: редчайшее «Утиное гнездышко», а еще «Требник троих», «Мы». Их я не видел днем в библиотеке. Все это завершилось легендарной «Помадой» Крученых в родной кирпичной обложке.

У меня пересохло в горле. Даже трудно объяснить – отчего. То ли от восторга, что я смогу эти уники и ценности потрогать руками, то ли от страха, что это все украдено. Да еще при моем участии. Николай мастерски и своевременно опередил мои сомнения:

– Вот так: мы с тобой сегодня совершили большое дело в части сохранения культурных ценностей. Завтра все эти шедевры могли оказаться либо в печке, либо в макулатуре. Они уже были подготовлены к списанию. Зайди я туда через пару дней: было бы поздно. А эта старая дева может только слезы пускать. Ослушаться она: ни-ни! Эти сорокалетние дуры все еще крамолы боятся, как огня.

Я гладил и щупал синюю цветную грубую бумагу альманашков, листал Пастернака и не сразу обратил внимание, что инвентарные номера и библиотечные штампы уже стерты, причем очень аккуратно и незаметно.

Отказаться от обмена я просто не смог.

После сделки Николай быстро засобирался домой, а я был даже рад: хотелось один на один пообщаться с моим новым богатством.