КОГИз. Записки на полях эпохи - Олег Рябов

Как-то поздно, уже после концерта, гуляли они по Свердловке, и вот, часа в два ночи, Мстислав Леопольдович говорит Израилю Борисовичу: «Пойдем, пошлем телеграмму моему другу Вилли Брандту, поздравим его с ратификацией договора о признании границ с ГДР. Считай – сегодня закончилась наша Великая Отечественная война».

Приходят они в спящий Дом связи и заполняют телеграфный бланк. Текст: «Бонн. Канцлеру Вилли Брандту. Поздравляем ратификацией договора. Растропович. Гусман». Протягивают его молоденькой девушке в окошечке, и та, трезво, прочитав текст, им говорит: «Товарищи, так нельзя – адрес надо полностью, а то не дойдет». Слава, заикаясь и улыбаясь, ей пытается объяснить: «Милая девушка, дойдет, канцлера Вилли Брандта в Бонне знают все». А та серьезно им отвечает: «Не знаю, не знаю… Вчера тоже тут посылал один телеграмму в Семенов какому-то Саше Заводову, говорил, что его в Семенове знают все, а телеграмма-то не дошла!»

Так вот: на рынке я покупал сметану, лук и хлеб, а Натан у кого-то из-под полы выворотил кусочек осетрины, чтобы пожарить себе любимому. Увидев меня, Натан обрадовался, и мы пошли по Свердловке, болтая о том о сем, пока не оказались в центре озабоченной кучи народу, неожиданно полюбившей Жорж Санд.

Готовилась очередная перекличка. По неписаным правилам нашей страны для получения дефицитных товаров составлялись списки, которые с довольно разнообразной периодичностью сверялись. Отсутствующие вычеркивались навсегда. Список на Жорж Санд был составлен вечером и обновлялся каждый час.

И вот, готовясь к составлению окончательного списка, за час до открытия магазина рослый красивый парень, похожий на студента после армии, отвечавший за всю эту бухгалтерию, совершил опрометчивый поступок. Неожиданно он сунул список с карандашом стоящему рядом Николаю и со словами: «Я – быстро. Мне по-маленькому надо» бросился в ближайшую подворотню.

В тот момент когда бумажка перекочевывала в руки Николая, подошли мы с Натаном. Николай озабоченно, негромко, но хорошо поставленным голосом, чтобы окружающие слышали, начал нам жаловаться:

– Дежурил! Сижу у себя в кабинете на Воробьевке, и вдруг звонок – «Срочно направляйся к “Подписным”, организуй порядок: Виктор Александрович Карпычев, первый секретарь обкома комсомола, хочет подписываться на Жорж Санд вместе с народом». Товарищи, вы все слышали? – обратился он уже к близстоящим. – Я предлагаю в окончательный список поставить товарища Карпычева первым номером!

Толпа ответила тишиной.

– А на что сегодня подписка? – неожиданно спросила у Николая тоненькая, болезненного вида, молодящаяся дамочка.

– На пятнадцатитомник Цветаевой, – не задумываясь парировал Николай.

В такие моменты я влюблялся в него.

Конечно, список он неожиданно уронил в лужу и наступил на него своим красивым ботинком в галоше. Листочек для нового списка вырвала из школьной тетрадки субтильная дамочка. И вроде все шло по плану Николая, но…

Карпычева в список не вставили, и некий Щеглов, стоявший в списке первым, не был вычеркнут: он успел вернуться из подворотни. Хотя в начале второго десятка списка этот студент Щеглов вроде засомневался и спросил тихонько у Николая:

– Как ваша фамилия? Я впишу.

– Ты не поймешь – очень сложная. Давай я сам!

Я отчетливо видел, как Николай написал – «Леонов».

Все это время Натан взахлеб рассказывал мне, как повезло Леве Турчинскому, как он «обнял» старушку Анастасию Цветаеву и что теперь Лева является владельцем крупнейшего собрания цветаевских рукописей.

– У него теперь почти весь неопубликованный архив Марины Ивановны. Он мне говорил, что в сундуке, который он вытащил от сестрицы-Анастасии, четыреста единиц только прозаических произведений: повести, рассказы, статьи, письма.

– Повезло старику!

– Не то слово – повезло! Был простой переплетчик, переплетал для всего города старую дореволюционную рвань, брал по рублю да по трешнице, а теперь: кум королю.

– Я слышал про этот архив, который Анастасия Ивановна не знала куда девать. Хотелось ей в надежные руки пристроить.

– Ну вот, теперь пристроила. Лева уже ведет переговоры с Институтом мировой литературы о передаче им всего архива, но с условием, что его берут туда на работу реставратором-переплетчиком и делают ему московскую прописку.

– Ну и правильно! А что – если человеку хочется в Москве жить.

Подписок на Санд пришло в магазин всего десять, и Николай не подписался.