Инжектором втиснутые сны - Джеймс Роберт Бейкер

— Это всего лишь сигнал, — ответила она чуточку раздраженно, как будто я никак не мог понять множества простых вещей. Она была права.

— Что это было? Приступ страха?

Она еще раз глубоко вздохнула:

— Нет, это агорафобия. Я — агорафоб.

Я знал, что это значит, но не смог удержаться от шутки:

— Ага, я тоже Агуру[221]терпеть не могу. Впрочем, в Калабасасе[222]еще хуже.

Она кривовато улыбнулась, и я почувствовал себя так, словно только что рассказал за обедом спастически дурацкий анекдот мускулистому дистрофику.

— Извини, если я тебя смутила, — она поглядела назад, на вход «Дьюка», где по-прежнему толпился народ. Некоторые настороженно поглядывали на нас.

— Ты меня ничем не смутила. Ты уверена, что чувствуешь себя нормально?

— Да, теперь все отлично. Я точно знаю, что если принять валиум, приступ тут же пройдет. И ведь действительно проходит.

— И часто с тобой такое?

— Только когда я куда-нибудь выхожу, — она хмыкнула. — Вообще-то это не совсем правда: так мне намного лучше. Я очень долго вообще не могла из дома выйти или поехать куда-нибудь. А потом вышло так, что я снова смогла сесть за руль, доезжать хотя бы до Пойнт-Дьюм. К Лео.

— Лео?

— Это мой психотерапевт. Он проводит со мной десенсибилизирующую терапию. Санта-Моника была огромной победой — я смогла съездить туда. А теперь я могу даже до Инглвуда доехать, чтобы сделать укладку, — она уставилась на широкий проспект. — Дальше этого я пока не забиралась. Я все еще не могу выезжать на скоростные магистрали. Автострада Тихоокеанского побережья — и то никак. — Она указала на «Дьюка». — Но хуже всего — толпы. Я не могу, когда кругом много людей и давка. Думаю, это что-то вроде клаустрофобии, только хуже. Ни за что бы не поверила, что смогу туда зайти. Отлично настроилась, — она нахмурилась, словно сердясь на себя. — Ты извини. Ты там ел. Я не хотела тебя отрывать…

— Да не волнуйся ты об этом. Слушай, ты сама-то ела? Там, на Сансет, есть забегаловка. Мы можем прямо в машине перекусить. Ты от «Крошки Нейлорса»[223]не распсихуешься?

— Похоже, это какой-то заговоренный город, — указал я на табличку «Сдается», приклеенную чьими-то грязными руками на дверях «Крошки Нейлорса». — Жалко. Памятное мне место. Встретил тут как-то хиппующую цыпочку. Поздним летом шестьдесят девятого. Она взяла меня с собой в свою коммуну, какое-то допотопное ранчо в Четсворте, как в старых фильмах. Там мы слизнули по кислоте, а потом она, какой-то парень по имени Текс и еще пара девчонок поехали в Бель-Эйр, хотели запороть кому-то вечеринку.[224]

Я остался, застрял дослушивать «White Album». Как потом оказалось, это было только к лучшему.

Шарлен фыркнула:

— Сколько же в тебе дерьма.

Я пожал плечами.

— Так ты был хиппи? — уточнила она.

— Я?! Ха, нечего мне всякий отстой приписывать! Я никогда всей этой любви не понимал. Черт, если уж на то пошло, я, скорее всего, был прото-панком. Блин, в шестьдесят седьмом у меня уже был «Mohawk». Моим певцом был Лу Рид. Я носил черные ботинки, подбитые гвоздями, и фигачил девочек в общественных местах. Я однажды залепил плевком в Мелани прямо во время концерта.

— Ох ты ж блин, — сказала она. — Могу спорить, ты фанател от «Moody Blues».[225]

— Никогда.

— И Донована.[226]

— Оставь, дай передохнуть.

— Спорим, ты знал наизусть все до единой песни Дилана.

— Еще чего. «Doors», «Captain Beefheart»[227]и Нэнси Синатра[228]— вот это было мое.

Шарлен рассмеялась. Официант, обслуживающий машины, закрепил на окне наш поднос.

Начищенное стекло и коричневая штукатурка этой закусочной для автомобилистов, казалось, уравновешивали грань, на которой сходились скоростные магистрали, по которым рычащие машины неслись на Сансет и Ла Бри. Удушающая безветренная жара усиливала звуки, и казалось, что здесь все так же, как было двадцать лет назад; улицы забиты мощными машинами, ревущими перед красными сигналами светофоров, рвущими с места, визжа шинами и воняя горелой резиной, заставляя подскакивать пожилых дам в радиусе до полумили.

Когда рядом с нами, скрежеща, пристроилась битая «барракуда», битком набитая бритоголовыми морячками в увольнительной, Шарлен даже не обратила особого внимания. Валиум сработал. Она повернулась к «барракуде» спиной и сняла темные очки.

— Я хочу уйти от Денниса, — сообщила она.

Я макнул жаркое по-французски в кетчуп:

— Надо же, просто не понимаю, почему.

— Проблема в том, что я не очень понимаю, как это сделать.

Судя по всему, она говорила в абстрактном, метафизическом смысле — но я решил понять ее буквально.

— Что ж, если ты хочешь развестись, тебе надо обратиться к адвокату.

— Знаю, — огрызнулась она, но тут же сникла. — Дело в том, что я даже ни одного такого не знаю. Все вопросы всегда решал Деннис. А идти к его адвокату я не могу.

— Могу, если хочешь, направить тебя к парню, через которого сам разводился. Нормальный адвокат. В смысле, он не полный подонок. А в этом городе, — добавил я с наигранным цинизмом, — это чуть ли не самая лучшая рекомендация, которую только можно дать.

Она уставилась на тропические мотели, что стояли ниже по Сансет.

— Даже не знаю, — ее тон стал мрачным, как бывает при тяжком несчастье. — Мне уже тридцать четыре. Но во многих отношениях я до сих пор чувствую себя, как будто мне четырнадцать. Мне именно столько было, когда я встретилась с Деннисом. И с тех пор он все время заботится обо мне. Не то что все эти эмансипированные женщины… — Позади нее морячки хрипло заржали. — Просто я совершенно не разбираюсь в этом. Я никогда ничего сама не делала. Ничего. Я ни разу в жизни не заполняла налоговую декларацию и не оплачивала счет. Я даже чек еще ни разу не выписывала. У меня никогда не было работы…