Скользящие в рай - Дмитрий Поляков

Блондин больше не поет. К чему теперь петь? Я не вижу его лица, да и не стараюсь увидеть.

– Играю свой. Вон на того, по правому борту.

Бью под шар. Верхний боковик. Уходят оба. Композиция, словно на бис – шарахаю от четырех бортов. Шар чертит бубны и входит в лузу, как пуля. Играю шар на красный. Даю резаный. Зрители роняют щекочущий самолюбие выдох. Красный взмывает в воздух и падает в гнездо, точно баскетбольный мяч в корзину. Все-таки надо добраться и до заказного. Примеряюсь и так и эдак, ложусь на бок, приседаю. Потом ставлю мост и бью почти наугад. Туз нехотя уползает под стол. Мне надоедает пижонить, и я расстреливаю партию, как из пулемета. Последний шар решаю не трогать.

Жара. Плечи щекочет струящийся пот. Я тяжело опираюсь о борт стола. Блондин угрюмо маячит за спиной. Не поворачиваясь к нему, говорю:

– Ладно, хватит. Иди отсюда. Я же вижу, что ты шпилевой.

На борт ложится розовая рука в наждаке из цыпок. Он сбоку заглядывает мне в лицо: меловой шрам, глаза бешеные. Без слов двумя пальцами приподнимает рукав своей рубахи. К запястью, рукояткой к ладони, прикручен нож-стилет. Согнув по-лебединому кисть, он мизинцем прижимает его и слегка вытягивает кверху. «Тсс», – предупреждает он, бровью указывая на деньги, лежащие на углу стола. Я внимательно смотрю в его кошачьи глаза. Муть сплошная. Киваю. В ту же секунду хватаю кий поперек и коротким ударом бью ему в солнечное сплетение. Ковбой, ухнув, переламывается пополам, нож вылетает из рукава. Ему удается устоять на ногах. Немногочисленные посетители спешно отступают к барной стойке. Задыхаясь, блондин сгребает нож с пола и поднимает на меня оторопелый взгляд. Напрасно, кий вонзается ему точно в предплечье. Рука окончательно выпускает оружие. Блондин со стоном припадает на колено. Но мне уже мало. Как в игре, я намечаю мишени и бью их расчетливо, наверняка.

Играю грудь – и ковбой валится на спину. Опять плечо – на сукно. Он хочет достать меня ногой, но получает скользящий в челюсть. Обводной! Клапштос! Резаный!

Муть застит глаза. Крики. С грохотом падают стулья, посуда. Кто-то повисает на мне. Блондин с растопыренными пальцами слепо катается по полу.

– Ты что, совсем спятил?! – Голос Назара возвращает мне разум. – Псих! Убить его хочешь?

Отбрасываю кий. Просто не понимаю, что происходит. Блондин с трудом выбирается из развороченной мебели. Левая сторона лица разбита, к виску тянется кровавая слюна. Он тяжело оглядывает нас, в глазах томится сонная ненависть. Шумно дыша, он хромает к выходу.

Образуется напряженная тишина. Назар разбит не меньше, чем его мебель. Я кладу руку ему на плечо, но он стряхивает ее и уходит к себе в подсобку.

– Все, – говорю я окаменевшим работягам, кивая на деньги. – Ваш проигрыш. Можете его взять.

Они кидаются к столу, роняя слова признательности.

Назар курит в форточку, стоя на табурете, похожий на Швейка в пражской сувенирной лавке, грузный, неподвижный, с копной рано поседевших волос. За окном грязный двор в синих сумерках. Я кладу на стол деньги. Этого хватит, чтобы купить новые стулья вместо разбитых, и еще останется на дружеский ужин, но Назар не смотрит в мою сторону. Мне нечего сказать. Вернее, нет сил подбирать нужные ему слова. Я наливаю рюмку лимонной водки и выпиваю до половины, остальное летит в раковину. Назар злобно спрыгивает с табурета, чтобы убрать бутылку: ему не жалко, но надо же показать, как противно ему мое поведение, мое присутствие, да в общем-то и я сам.

Впрочем, он скоро остынет, он на обиды недолог, остынет и будет ворчать, унимая свое негодование. Может быть. Кажется, мне знаком и понятен каждый взгляд, каждое его движение, это въелось в меня, как нечто мое.

– Между прочим, на прошлой неделе Раиса вызывала неотложку. Мне было плохо. Я мог умереть, – говорит Назар будничным голосом. – Видишь таблетки? Я их ем. Потому что мне запретили волноваться. Потому что у меня средний возраст, черт меня побери! Смерти моей хочешь? – Он слизывает с ладони таблетку и запивает ее выдохшимся пивом из недопитой кружки. – Это тебе не бильярд. Это люди. Вот я же не позволяю себе лупцевать всякого, кто не хочет платить по счету.

– Тогда устраивай бесплатные обеды для бедных, – огрызаюсь я.

– Слушай, вот ты зажрался, вот и молчи.

Назар задумчиво катает в ладонях хлебный мякиш.

– А что касается обедов, – говорит он, – я бы устраивал. Я бы устраивал, ей-богу, если бы мог.

– Не вздыхай. К тебе народ пока и так ходит.

– Пока. Вот это самое пока вынуждает вздыхать. За прошедший месяц я не заработал и на пару ботинок. Этот кабак сжигает все мои силы. Он на аркане тащит меня в никуда. Как черный сон. Как ночью за окном… в дождь. Я, кроме этих стен, ну ничего не знаю. Что происходит вокруг? Я не знаю. Куда летит жизнь? Какие начала, какие концы?.. Не знаю… Как прожить день, чтобы просыпаться с легким сердцем? Я вообще не знаю, как научиться это знать… Тебе-е, – настороженно вращает он глазами, – тебе не кажется, газом тянет?

– Совсем не тянет.

– А мне вот кажется, газом тянет. – Назар делает жест, изображающий пламя. – Боюсь взлететь на воздух, старина. Так и представляю себе: взрыв, пожар, сирены, я на носилках. Просто мания какая-то.

– Какая мания? – переспрашиваю я, поскольку вдруг перестаю его слушать и даже слышать.

– Маниакальная мания, вот какая, – вяло ворчит Назар и вздыхает. – Была бы плита электрическая… м-да-а… – И весело добавляет: – А у Марленыча, кстати, тоже своя мания. Видал, как он чистит остатки своих перьев? Похоже на кривое зеркало. А перстень? То снимет, то наденет, то протрет. И не всякого клиента в перстне обслуживает, вернее, клиентку. Считает, что каждая пожилая посетительница, коль уж она одна, метит ему в невесты.

– А это заметно. Ага. С ума спятил дядя. Он тут заказ принимал у одной, практически прихватив за задницу. Прямо лысиной своей подмигивает.

– Да чего ты взъелся? Эдак его когда-нибудь побьют.

– Побьют непременно. И правильно сделают. Я этого лысого шара сам бы давно побил за чувство собственного достоинства. Глаза отводит, гад, когда подзываю. Орать надо.

– Ладно, ты найди официанта на такую зарплату. Кристально святой человек.

– Ну, тогда и бог с ним.

Упорядочив кое-какую посуду, перемыв что-то и насыпав в таз яблоки, Назар, наконец, усаживается напротив, ворча, как старик: «Спина гудит. Того и гляди, прямая кишка в трусы вывалится от постоянного стояния на ногах. Вот ведь какая вредная работа». Минуту мы смотрим друг на друга.

– Ты бы женился, что ли, – говорит он мне. – Или уехал куда-нибудь. Затеял бы какое-нибудь дело.

– Из всего предложенного я бы уехал. Уехал бы… – Неожиданно я осознаю, что не могу договорить начатую фразу. Она меня удивляет, вернее, то, что может за ней скрываться.