На солнце и в тени - Марк Хелприн

– Это невозможно, – сказала она, – потому что я собираюсь замуж за Виктора. В минувшие выходные, когда мы с вами познакомились, он собирался отвезти меня на яхте в Ист-Хэмптон – это его дом в Саутгемптоне, – где должен был объявить о нашей помолвке в «Джорджике». Это такой клуб на берегу. Но у Норфолка был шторм, и ему пришлось спасаться в Чесапике. Прием тогда отменили, но назначили на воскресенье, во второй раз: двести человек. Мы не можем его отменить. У него есть кольцо, бриллиант на котором размером с шарик для пинг-понга. Он мне его пока не подарил, потому что боится, как бы я его не потеряла.

– Вы можете покончить с этим, шевельнув мизинцем, – сказал Гарри. – Никакого закона тут нет. Можете, по крайней мере, отложить. Он молод, вы молоды, так что это позволительно, даже ожидаемо.

– Ему тридцать восемь, почти уже тридцать девять. У него день рождения в сентябре.

– Он на столько же старше меня, на сколько я старше вас.

– Еще больше, если учесть его характер и здоровье. Он кажется гораздо старше. Мне это должно нравиться: так положено.

– А вам нравится?

– Нет.

– Кэтрин, а у меня есть шанс?

– Шанс у вас, конечно, есть. Но я должна выйти за него. Все этого ждут. Я с ним уже более или менее состою в браке.

– Нет, вам же всего двадцать три.

– С тех пор как мне было тринадцать… – сказала она, сожалея, что ей придется повернуть разговор в эту сторону.

– Что с тех пор, как вам было тринадцать?

Она не ответила.

– Когда вам было всего тринадцать?

– Почти четырнадцать.

– А ему тридцать.

– Двадцать девять.

– Вы были ребенком.

– Не долго.

– Ваши родители знают?

– Когда я начала репетировать в театре, отец отвел меня в сторонку. Он вывел меня в сад и объяснил, что у театрального народа иные нравы, чем у нас, и что от актрис ожидают распущенности, но что я не должна стыдиться своей девственности, должна ее хранить.

– Вы Виктору ничем не обязаны. Его надо посадить в тюрьму. Расстрелять. Уж во всяком случае, вы не должны выходить за него замуж.

– Есть другие причины.

– Какие, например?

– Я инженю. Вы знаете, что случается с инженю?

Он не знал.

– Большинство из них, – сказала она, – не будучи стратегическими мыслителями, тоже не знают. К двадцати пяти годам их выбрасывают. Одна из тысячи становится ведущей актрисой, а остальные проживают остаток жизни в плену того краткого периода, когда были в полном и хрупком цвету. Но больше никто на свете об этом не помнит, никто о них не заботится. У меня нет иллюзий по поводу моей карьеры, хотя и есть надежды.

– Не вижу связи. – Он понимал, что ее могут опутывать цепи многих обстоятельств, которые он не в состоянии просто отбросить, но ему казалось, что о перспективе ее свободы, о ее праве на свободу просто никогда не говорилось. – Вы не должны выходить замуж так рано. Вам не стоит беспокоиться о поисках мужа. И, видит бог, вы не должны вступать в брак с Виктором.

– Мои часы отличаются от ваших, – сказала она, – и я не вполне свежа.

– Это абсурд. Это не имеет никакого значения.

– Имеет. Для большинства людей имеет. Для меня имеет.

– Для меня не имеет, а я – вот он, прямо здесь.

– Я знаю, что вы прямо здесь.

– Отложите.

У нее потемнело лицо. Когда она заговорила, ее трясло от волнения и гнева.

– Вы хотите, чтобы я не выходила замуж за человека, который… трахает меня… десять лет, с тех пор как мне было тринадцать, о котором все на свете знают, что он на мне женится, который купил кольцо, пригласил двести человек, заказал банкет, арендовал клуб и сообщил об этом через чертову «Нью-Йорк таймс»? И вы этого, этого хотите, на нашем первом свидании?

– Хочу, – сказал он так, словно давал обет, что, собственно, и делал.