Скажи красный - Каринэ Арутюнова

Ну вот, например, тюря.

Понятия не имею, что такое настоящая тюря. Но бабушкина тюря оказалась кусками белого хлеба, размоченными в теплом ненавистном мне молоке.

Надо кушать, – строго произнесла она и села рядом, подперев ладонью щеку. Видимо, ей хотелось насладиться моментом. Я ерзала на стуле, возила ложкой по тарелке, задавала отвлекающие вопросы, мечтала об избавлении. Как назло, родители задерживались. Булка плавала в молоке, распухая с каждой минутой, напоминая рыхлое чудовище со щупальцами.

Кажется, это был единственный случай, когда мы с бабушкой не сошлись во мнении.

Подозреваю, что эта самая плавающая в молоке белая булка была бабушкиной давней мечтой, фантомом, так и не исполненным в детстве желанием.

Да что там детство. Ее юность пришлась на Вторую мировую, эвакуацию в холодных вагонах, поденную работу в Казахстане.

Тырса, мы кушали тырсу. Мамалыгу, – говорила она и заходилась кудахтающим смехом, вспоминая, как отстала от поезда с маленьким ребенком, как подобрали ее на какой-то станции военные и помогли «хорошенькой жидовочке с черненьким мальчиком» (в роли мальчика оказалась моя мама).

Ой, вейзмир, как я кричала. Одна, с Милочкой на руках, – люди добрые, денег нет, вещей нет, поезд ушел, – зима – не просто, а лютая зима, замерзшие шпалы, ребенок – ой, гвалт, держите меня, люди добрые, – бабушка заламывала руки перед самым важным зрителем, вымазанным кашей.

А потом, что было потом? – жадно допытывалась я, осведомленная, впрочем, уже о добрых дяденьках военных, которые спасли от верной гибели юную красавицу.

Ты не думай! – испуганно добавляла она, – я была не то что сейчас – я была хорошенькая, белокожая, ясноглазая…

Что ты, бабушка, – ты и сейчас хорошенькая! – милостиво восклицала я в предвкушении следующей истории – про погром.

Собственно, историй было не так уж много. То есть самих тем. Всего три. Эвакуация, про Ивановну и погром.

Давай, бабушка, – с охотничьим азартом погоняла я, – и бабушка выдавала, – нет, видит бог, стоило прожить целую жизнь, чтобы потом смаковать и тысячу раз пересказывать подробности, видя перед собой эти пылающие глаза.

Я готова была слушать часами. Я была благодарным слушателем. Чуть позже я ревностно вносила правки, – нет, здесь ты пропустила! – помнишь? – и я начинала историю сначала.

Я любила подробности. И бабушка не скупилась.

Один раз, – откашливаясь, начинала она, один раз жили одни люди…

Это были бедные люди? Бедные? – нетерпеливо уточняла я.

Да, – соглашалась бабушка, – это были очень бедные люди…

Это были до того бедные люди, что просто ужас и кошмар, им совсем не было что кушать, совсем, – глаза ее горестно закрывались – один из них, несомненно, плакал, а из другого сочилось, право же, совсем неуместное буйное веселье.

Да! – говорила бабушка, – это были бедные люди, но они были веселые.

Как мы с тобой, правда? – уточняла я.

Да, мирзолзайн, да, майн кинд, – соглашалась бабушка и щелкала пальцами, средним и большим. И нашаривала под столом балетки.

Это означало, что следующим номером программы будет неудержимое веселье.

В котором мы с бабушкой, пожалуй, не уступали друг другу.

А повод? – спросите вы, – должен же быть повод? Ну, праздник какой-нибудь…

Новый год, там, или Пурим.

А просто так! – отвечу я. – Просто так!