Скажи красный - Каринэ Арутюнова

По четвергам Красюки жарили рыбу – густое чадное облако расползалось по коридору, – от него пощипывало в глазах и в носу.

Запахивая лоснящиеся отвороты халата – бумазейного, в цветочках, на неподъемной груди, Красючка стояла у плиты, сосредоточенно помешивая в чугунной сковороде, – щеки ее пылали, по шее стекали янтарные бисеринки пота, иногда сзади на цыпочках подкрадывался сам Петро Красюк и, скалясь в золотозубой улыбке, стремительно обхватывал женину грудь тяжелыми лапами – Красючка же, в зависимости от настроения, могла игриво вильнуть бедром и шлепнуть смельчака по руке, а могла угрожающе приподнять бровь и, живо развернувшись всем корпусом, лягнуть круглым коленом, перехваченным чуть выше тугой резинкой чулка.

– Нюся, золотко, – сладкая, – Красюк чуть гнусавил и заискивающе терся о Нюсину спину, поводя дрожащими ноздрями, – я завороженно наблюдала за этой восхитительной прелюдией – сейчас уже трудно вспомнить, что так влекло и отталкивало одновременно, – острый рыбный запах, то неуловимо чарующее и страшное, что происходило на кухне в молочные утренние часы, – на плите булькало и шипело, – отставив зад, Красючка сливала остатки пережаренного масла в ведро, – на кухоньку черепашьим шагом входила Бронислава Ильинична – крохотная подсушенная девушка, – никто не знал, сколько ей лет на самом деле, – брезгливо поджав губы, демонстративно ставила чайник на свою конфорку и доставала галеты.

Появление Брониславы вызывало в Красюках приступ буйного веселья, – наверняка даже самим себе они не могли объяснить этого – превосходства румянца над бледностью, здоровья над немочью, плоти над бесплотностью.

Особенно восхищал Красючку отставленный мизинчик, – тю, глянь, – Нюся прыскала, впрочем, беззлобно, пока Бронислава с напряженной спиной ополаскивала заварничек, – супруги давились беззвучным хохотом, – ну надо же, мизинчик, – надо же.

– Бронислава Ильинична, – Красюк подмигивал супруге и галантно касался острого плечика, – не желаете ли – рыбки, – лицо его расползалось блином, – Бронислава вздрагивала и подергивала подбородком, – нет, спасибо, Петр Григорьевич – я лучше чаю попью.

– Чай, чай, – посмеивалась Красючка и, развернувшись со сковородой в вытянутых руках, внезапно замечала меня, – застывшую в двери, – шо стоишь, – заходь до нас, или тоже чай?

Оглянувшись на нашу дверь, я проскальзывала в логово Красюков, пропитанное чуждыми запахами – такими до неприличия явными, пронзительными, – с застеленной переливчатым цветастым покрывалом гигантской кроватью с никелированными шариками, с устрашающим розовым бюстгальтером, свисающим со спинки стула, с многочисленными снимками на стене – молодых и не очень лиц, старушек в повязанных плотно под подбородками платочках, удалого красавца с гармонью, двух застывших серьезных девушек с печальными глазами, – кто это, спрашивала я, – а хто его знае, – оно здесь висело, так я и оставила, пускай висить, – Красючка проворно стелила на стол, – ставилась еще одна тарелка, для гостьи, – на стул подкладывалась расшитая подушечка, – Красюк прикладывался мясистым ртом к рюмке с наливкой, тягучая жидкость лилась меж его губ, Нюся придирчиво следила за опустошением моей тарелки, – кушай, кушай, а то как Бронька будешь, ни рожи ни кожи, – я старательно подъедала, пока Красючка, подперев круглый подбородок ладонью, размягшим бабьим взглядом смотрела на мужа, – Петро… нам бы дивчинку… маленьку… або хлопчика… – а, Петро?

Осоловевшие глаза Петра останавливались на Нюсиной груди, вольготно раскинувшейся под бумазейным халатом.

– Ну, покушала? – Нюсина ладонь оказывалась на моем плече – и через минуту я уже стояла в тесном коридорчике с глуповатым остроухим «ведмедиком» в обнимку, – иди, погуляйся, деточка, – за стеной уже повизгивали пружины и какая-то маленькая девочка, а не Нюся вовсе – выводила тоненьким голоском нежные рулады, – ай, ай, – а кто-то – строгий и взрослый – взволнованно вопрошал, – гарно? так гарно?.. – и ухал как филин.

– Ты что не ешь? – на жидкий бульончик с прозрачной лапшичкой смотреть было неинтересно, – бабушка с тревогой прикладывала ладонь к моему лбу – ты не заболела, часом? – я вертела головой, отбиваясь от заботливых рук, – сознаться, что я ела у Красюков, было равносильно убийству, – бабушка надвигалась на меня с переполненной подрагивающей ложкой…

После обеда наступало время заслуженного досуга, – под сокрушительные звуки симфонической музыки Мечислав – пан Мечислав – так он велел называть себя – страдальчески морщился, возводя незабудковые глаза к потолку, – Великая Польша, моя несчастная загубленная страна… Шопен… Монюшко… Падеревский… Мошковский…

– Слушай, девочка, это великая музыка… – пан Мечислав никогда не называл меня по имени, – впрочем, как и остальных соседей, – галантно застывал, пропуская в уборную, – прошу… прошу… пани…

У трепетной и стыдливой Брониславы это вызывало приступ паники, – она осмеливалась посещать отхожее место, только когда поблизости не оказывалось убийственно вежливого пана Мечислава…

Ходили слухи, что маленький поляк пережил ужасную драму, – много лет назад, и с тех пор жил совершенно один, без друзей и родных, – на стене висел портрет миловидной молодой женщины с покатыми полуобнаженными плечами и нежным овалом лица, – а чуть ниже с маленькой фотокарточки улыбались девочки-двойняшки с туго заплетенными косами…

После прослушивания обязательной программы мы резались в карты, – Мечислав азартно вскрикивал, – жульничал, – томно прикрывал веки сухой ладошкой и по-детски бурно захлебывался обидой и восторгом.

Красюков пан Мечислав откровенно презирал…

– Ты опять была там? – Пан Мечислав воздевал острый указательный палец кверху и улыбался горестной саркастической улыбкой, – ты опять была ТАМ, девочка, – в голосе его дрожали трагические нотки, – он отворачивался к окошку и становился похож на маленькую нахохлившуюся птицу…