Королю червонному - дорога дальняя - Ханна Кралль

— Из Эбензее.

— А, извините, — она берется за руль велосипеда и собирается уходить.

— А какой лагерь вам нужен? — спрашивают мужчины.

— Маутхаузен.

— Какой адрес вы писали?

— Маутхаузен, блок АК2.

— Так это и есть Эбензее, подлагерь Маутхаузена. Фамилия?

Вот будет глупо, если я сейчас упаду в обморок, думает она и шепчет, навалившись на велосипед:

— Павлицкий… Такой высокий… Очень высокий… Блондин… С прямой спиной…

Она боится, что мужчины скажут: «Мы такого не знаем». Или: «Павлицкий? Ну да, был такой». Был… Поэтому она говорит быстро, на одном дыхании, чтобы не слышать ответа.

— Есть Павлицкий, — прерывает ее один из мужчин.

— Как это есть? Высокий? Прямой? Блондин?

— Послушайте, — говорит мужчина. — Вы не бойтесь. Он жив.

В Маутхаузене — американцы, в Вене — русские. Пограничный переход находится в Энее, по обе стороны моста стоят солдаты армий-победительниц. Она подходит к советскому часовому и говорит, что хочет к мужу. Часовой велит ей отойти.

— Я тебя по-хорошему прошу, — повторяет он, — иди отсюда, а то стрелять буду.

Она запрыгивает в грузовик («Садись!» — кричат пьяные офицеры, на коленях у них сидят австрийские девушки), но едут они недолго — пропусков у русских нет. Вся компания вваливается в будку часового, тот выдает им канистру водки и велит ждать капитана.

Вскоре появляется капитан. Проверяет, сколько в канистре осталось, и спрашивает, в чем дело.

— Муж у меня в лагере, — начинает она. — Вот, дождались конца войны… совсем рядом уже, а встретиться нельзя. Понимаешь?

— Нельзя, да-да, — соглашается капитан и закусывает водку блинами, которые поставил перед ним солдат.

— Вот скажи мне, — говорит она кокетливо, — почему в жизни ты не можешь вести себя так, как в кино?

— А как в кино? — в ожидании ответа капитан макает блин в растопленное масло.

— В кино я бы рассказала тебе свою историю, ты растрогался бы, поговорил с часовым, и меня бы пропустили на ту сторону.

— Да, хорошее вышло бы кино… — Капитан перестает жевать. Он задумывается, держа блин в руке, масло теплой желтой струйкой стекает в рукав. — Вот я тебе сейчас расскажу настоящее кино. Когда фронт еще был в России, мы стояли совсем рядом с моей деревней… ну километрах в пяти. Я хотел попрощаться с женой и матерью, а командир сказал: «Никуда ты не пойдешь, война еще не закончилась». А когда война закончилась, то знаешь что? — капитан наклоняется к ней через стол, словно собирается доверить необыкновенно важную тайну. — Не было больше той деревни. Ни матери, ни жены, ни деревни. Поняла? Вот и тебя я никуда не пущу. Я не попрощался, а ты не встретишься — кина не будет.

Офицеры затихают. Капитан встает из-за стола. Делает ей знак идти за ним в каптерку.

— Ну…

У капитана высокие сапоги и револьвер за поясом, он слегка покачивается. Рыгает прогорклым маслом. Многозначительно указывает на полевую койку — ты, мол, хотела, чтобы было как в кино…

Она кладет на кровать сумочку и жакет.

— Подожди, — говорит, — я сейчас…

Перед бараком сидят солдаты — те, что задержали грузовик. Нет, уж лучше один пьяный капитан, чем целый трезвый патруль. Она возвращается в каптерку. Капитан лежит на койке и громко храпит.

Ночь она проводит на полу, подложив под голову капитанский сапог. Утром возвращается к переправе в Энсе. Дежурит офицер из вчерашнего веселого грузовика. Он приветствует ее как старую знакомую, делает часовому знак, тот отворачивается.

Она идет через мост.

На американском берегу тоже стоит часовой.

— My husband[34]…

Американец вежливо слушает, соглашается: — Oh, yes![35]— и указывает на советскую сторону.

— Нет, — объясняет она, — my husband там, — и машет в американскую сторону.

— Yes, yes, — отталкивает ее американский солдат и кивает на мост.

— Нет-нет, Маутхаузен там…

Часовой кого-то зовет.

Подходит офицер — немолодой, с проседью.

Военный врач.

Еврей из Нью-Йорка.