Сука - Мария Лабыч

– Спокойно. Вы – шестеро из кукурузы? Вы же выходили под бортом БМП? – невпопад все пытался отвлечь меня он.

– Что? А, да. – Я снизила напор. – Что, ничем ему нельзя помочь?

Он сжалился и перестал меня жалеть. У самой двери сказал так тихо, будто слова способны были что-то изменить:

– Поздно. Запущенный генерализированный процесс. Это вроде локомотива. Такую штуку не остановить.

Я тупо посмотрела через плечо на вытянувшееся на короткой детской койке тело. Босые ноги свисали с края на подставленный фанерный детский стул.

Врач теперь молчал. Теперь молчал и Котов. Его тело было равнодушно к моему присутствию, будто меня нет. Он больше не звал меня.

Я прислушалась к пустоте и уточнила:

– Он умер?

– Нет.

Врач прищурился на простыню, чтобы не быть голословным, отследил едва заметный вдох и тогда продолжал увереннее.

– Здоровый парень. Сколько-то еще протянет.

– Я опять приду. Завтра.

– Ему это не нужно. Есть всякие там теории… но он в том состоянии, когда не стоит звать его назад.

– О чем вы?

Врач открыл было рот. Потом сморщился, как от сильной горечи, и отозвался:

– Так. Не обращай внимания. Приходи, если хочешь. Ничему это, в принципе, не помешает.

Легким толчком он окончательно выдавил меня из «оперблока». Отошел и прислушался к только что прооперированному на стойке. Третья и последняя за два дня его надежда.

Котов остался там. Немой. И я не знаю, чувствует он что-нибудь или ему все равно. Знаю только, что ему не так, как всем остальным здесь. Ноги мои точно приросли к полу, я не могла сделать шаг. Не придумав, как еще мне задержаться, я спросила:

– Я многого не понимаю здесь. Мне бы узнать…

– Завтра. Завтра-завтра. А теперь спать. Соня, выдай-ка девушке снотворное!

– Щас. Ага. Своим не хватает, – пробормотала ассистировавшая сигаретой сестра себе под нос и отвернулась.

– Не надо…

Я отвернулась, чтобы уйти.

– Надо-надо. Выдай. Из моих личных запасов…

Я вернулась в «казарму».

Отчаяние умножилось спящими и окутало меня плотнее. Несколько часов, как заключенный, я отсидела в своем закуте за одеялом. Беспомощная ночная праздность полна тенями. Перед глазами возникали призраки тех, кто был с нами, а теперь лежит в земле Песково. Галушко, Корсак, Коротков, Перов, Ивашкевич, Ушаков. Их лица, засвеченные, плоские, как сотый оттиск на бумаге, неизменно улыбались мне.

Я вспоминала яростную горечь в первые часы после боя. Жгучую беспомощную тоску, боль в сжатом сиплой судорогой горле. Все это было так недавно. Теперь осталась одна пустота. Я перебирала в памяти немые черно-белые улыбки павших, с каждым часом все менее отличимые одна от другой. Котов не такой. Не может он быть плоским и улыбаться так блаженно-посторонне! Нет? Или может? Ответ напрашивался сам собой. А те… такие же, как он. Как я… как все. Не трогает вообще. Они там, мы тут, что ждет нас самих? Что-то необратимо изменилось. Привычка умирать есть часть привычки убивать. Как быстро! Этой памяти о товарищах нет и сотни часов, а она уже совсем остыла, стала будто чужая. Ни жалости, ни сожаления. Мы никогда не сможем стать как раньше.

Когда живая тишина за одеялом вдруг покачнулась, я навострила уши. Сквозь негромкие проклятия спящих кто-то пробирался к выходу. Я проводила взглядом силуэт и тихо последовала за ним. Подождала: человек шел наверх отлить. Когда в еле сером рассветном тумане он брел назад, мне показалось, что он все еще крепко спит. Рука его скользнула по стене, глаза по-прежнему казались закрыты.

– Эй!

Он резко отшатнулся, криво отступил в пыльный лом парт у стены и чуть не упал.

– Еб твою мать блядь нахуй ебана в рот блядь. Ты че? – удушенным шепотом спросил он.

– Что?

– Да ниче! Мать. Ну даешь, блядь!

– Да что, что?

– Иду назад. Бац, баба! Приглядываюсь – точно. Вот и ты, думаю. И я дождался…

– Кто – «ты»?

– Никто, блядь. – Он суеверно огляделся, все еще таращась. – Тебе чего?

– Спросить хочу кой-че.

Глаза его теперь казались большими и слишком синими. Мне еще подумалось, что такие глаза не могут не принадлежать герою-победителю, не то что примерзать, подсыхая, к земле где-нибудь неподалеку. Чтоб сгладить неловкое знакомство, я протянула ему сигарету Котова. Не знаю, зачем я взяла его пачку. Человек принял сигарету так резко, будто боялся, что я способна передумать.

– Да ладно! Это скудова такое?

Вопрос был праздным, я пропустила его мимо ушей.

– Мы вчера…

– Еще есть? – голодно перебил он.

Я солгала, отрицательно покачав головой. Он не поверил. Его лицо осветило внезапное воодушевление, как будто тумблер переключили.

– Вот черт, и зажигалку бросил. Чтоб не маячила, так только хуже. – Он в третий раз обхлопывал карманы. – И у тебя нет?

– Нет. Мы вышли…

– Кто это «мы»?

Его можно было назвать красивым. Высокий, сильный, с правильным лицом. Но взгляд казался оторванным от лица и выражал смесь подозрительности, безотчетной привычной тревоги и парадоксального воодушевления. Я гнала от себя подозрение, что последнее связано с расчетом на вторую сигарету.

– Мы – это взвод подкрепления, – со всей открытостью объяснила я.

– А, те самые пушкари?

– Наверное, те самые. Короче. Я ничего не понимаю. С начальством бы перетереть с утра, да ждать невмоготу. Голова лопается. Что тут такое?

– В смысле?

– Территориально я представляю. Село Белое.

– Оно и есть.

– Не разберусь, кто здесь стоит? Вы кто вообще? Взялись откуда? По нашим сведениям, здесь местные одни…

– Какие, на хуй, местные? Ха-ха. Их выперли давно.

– Кто?

– Дед Пихто. – Собеседник мой вдруг принял вид охотника в засаде, потом резко нагнулся и прямо из-под ног поднял девственную спичку. – Гоба!

Чиркнул ловко о стену, жадно подкурил и разулыбался. Признаться, этот фокус впечатлил меня много больше любого представления трюкача.

– Кто выпер-то? – еще не веря в спичку, вернула к теме я.

– Кто? Да, в общем-то, свои же. Они по нам хуярили, а село тут близко, прямо стенка к стенке. Нет-нет, да и зацепят землячка. Свалили, суки, нахуй. Мало им. А вас-то сюда каким ветром? Плутали, что ли? – Он снова подозрительно прищурился.

– Мы на Удачу шли.

– Куда?! – Он с усилием сдержал истерический хохот.