Странствия по поводу смерти (сборник) - Людмила Петрушевская

Бабуля сумела пока что сесть на край ванны и, опираясь спиной о стенку, стала поднимать свои чугунные ноги, чтобы перенести их на пол. Маришка то ли потеряла сознание – лежит крючком на машине, как безрукий червячок. «Не задохнулась она?» – лихорадочно подумала бабуля. Если у нижних все законопачено, вода будет подниматься долго, часть ведь заливается в ванну.

Бабуля изо всех сил подняла ноги, но не смогла перенести их. Тут раздался приглушенный крик, бабуля рванулась и опрокинулась из ванны на пол, завалилась головой вниз, но как-то опрокинулась на Маринку. Получив неожиданный удар, Маринка глухо закричала и, видно, пришла в себя. Бабуля смогла перенести ноги на пол и встала. Воды было на полу уже порядочно, но Вероника все так же лихо барабанила по клавишам, и все так же издалека слышался раздраженный счет и крики ее матери.

Марина крутила головой, отчаянно пытаясь освободиться, дергала подбородком, и вдруг бабуля увидела, что полотенце у Маринки сползло и она открывает рот, чтобы завизжать.

– М-а, м-а, – запрещающе замычала бабуля в знак того, что не велит Маринке плакать. – М-а.

Девочка только громко, судорожно вздохнула.

Бабуля, в свою очередь, начала дергать подбородком и крутить головой. Намокшее полотенце, отяжелев, стало сползать. Неожиданно освободившись, бабуля в первый раз полной грудью вздохнула и стала шептать внучке первое, что нужно было сделать:

– Ты зубкими-то… зубкими… или сначала давай-ка я… Повернись спинкой… ай, зубы плохи у меня…

И бабка, у которой своих зубов осталось во рту всего пять штук (на улицу она надевала протез), стала выкусывать, мотая головой, тяжелый узел полотенца на Маринкиных связанных за спиной ручках… Уж ручки-то как былиночки… Сама Маринка тощая как глистиночка…

Руки были такие худенькие, что странно, как на них держалось толстое полотенце.

Первое, что прошептала бабушка внучке, это закрыть дверь на задвижку. Тихо-тихо. Освобожденными руками Маринка действовала плохо и щелкнула задвижкой очень громко, но в этот момент что-то грохнуло, и раздался слабый старческий вопль: «А! А! О!»

Это кричал дед, и его звериный вой был заглушён ударом. Все стихло.

– Мы с тобой вот в воскресенье поедем на участок, – шептала бабуля девочке, стараясь заслонить этими словами то, что произошло. – Снег посгребем от калитки… Снегу уже мало осталось… Приберемся в домике…

– Подох, – сказал голос.

– Давай этих… Бабка тоже знает, – отвечал другой. – Вскроем лохматый сейф-то…

Они загоготали. Из кухни послышался крик:

– Коньяк тут!

Это был не коньяк, а дедова настойка на грецком орехе, на перегородках, от давления. Шаги прогремели на кухню, наступила тишина.

Внизу смолкли звуки пианино, и очень отчетливо женский голос сказал:

– Ты, мразь, будешь сидеть здесь со мной безо всяких спокойных ночей до девяти вечера, поняла?

Ответом был тоскливый приглушенный плач и какие-то слова.

– Хорошо, учи Баха без меня, я уже не могу с тобой, гадина!

Пианино снова загудело.

«Значит, мыться они не будут», – подумала бабуля и зашептала:

– Мариночка, попробуй развяжи мне ручки-те, а? – Она повернулась к Маринке спиной, и слабые детские ноготки вцепились в тяжелый мокрый узел.

– Ты чо, – заорали в кухне, – ты чо, мне оставь, блин!

Грубо, раскатисто засмеялись.

– Да у них еще полно, хромой говорил, дед много приносил… бабка должна знать заначку… Мы внучкой займемся, бабка сразу пасть откроет. Надо было сразу.

Мариночка царапала, тянула ноготками и зубами изо всех сил. Бабуля почувствовала, как слабеет узел, стала дергать, возить за спиной затекшими, больными руками.

– Та-ак, – с оттяжкой сказал голос, и в ответ захрипел, глухо застонал дед. – Та-ак, ну показывай, падло, будем ща твоих баб (он грязно, длинно выругался).

– А-а, – закричал дед. – А-а! Не на-до!

Он, видимо, пытался что-то сказать, но не мог. И вдруг снизу, из нижней квартиры, из ванной, раздался очень ясный визг:

– Затопили! Опять, сволочи! Да что же это такое!

– Нина! – в ответ полным голосом закричала бабуля. – Звони в милицию! У нас мафия! Трое грабят! Звони! Милиция! Милиция! Нина! Сюда не ходи! Ноль два звони, срочно! Слышишь?

– Милиция! Будет тебе милиция! Вот сейчас будет! – доносился снизу панический голос. – Мало вам двести рублей, я из Москвы вас вышлю!

– Нина! Нина! Срочно милицию! У нас мафия! Воры! Мы тут связанные лежим в ванной!

– Я вам покажу! – кричала, не слыша, в полной истерике соседка. – Миша! Миша! Все! Вызывай милицию, пусть их отсюда… на хер…

К дверям ванной подскочили, открыли, дернули раз, другой, стали выламывать дверь.

Тогда бабуля громко сказала:

– Мы затопили водой нижний этаж, сюда сейчас придут соседи с милицией, у нее муж с оружием. Нина! Вы вызвали уже милицию?

И ответом был дикий крик:

– Вызвали, уже вызвали, не волнуйтесь! Сейчас будет вам все, будет милиция! Миша! Миша!

– Миша! – завопила бабушка. – Берите пистолет! Тут трое, у них ножи! Караул! Граа-бют!

И завизжала Маринка, как сирена.

Три пары ног сорвались и прогромыхали к дверям.

Наступила тишина.

Бабушка прикрутила кран. Прислушалась. Там, за дверьми, была тишина, но раздавался какой-то звук, как будто кто-то тяжело полз.

– Дед! – закричала неуверенно бабуля.

– Ай, – хрипло откликнулся дед. – Ай-ей. Ой. Иди. Иди. Ушли.

Маринка с бабушкой, открывши дверь, стояли со связанными ногами в воде и смотрели, как ползет окровавленный дедуля, ползет по мокрому полу на четвереньках к двери.

– Закрой дверь, – обычным голосом сказала бабуля, как она всегда говорила дедуле, когда он собирался что-нибудь сделать, и его это всегда раздражало.

Но он ответил слабым голосом:

– Не видишь, иду.

И только тут бабуля зарыдала.