Под лапой. Исповедь кошатника - Том Кокс

– Думаю, они заинтересовались, только лестница показалась мужу слишком узкой, – ответила она. – Вообще-то я звоню не за этим. Скажите, когда я в следующий раз буду показывать дом, вашего кота выпустить или пусть остается внутри?

– Простите, что вы сказали?

– Ваш кот, черный который. Ну, по крайней мере я думаю, что ваш. Когда мы поднялись в спальню наверху, он сидел там в коробке. С очень довольным видом.

* * *

Это была самая поразительная выходка Медведя. Да, мы повели себя чересчур снисходительно, выпустив его из переноски по дороге из Холшема в Трауз, и он выглядел невероятно сосредоточенным, когда смотрел в заднее окно, но все же я был изумлен. Мы бросились к машине, на ходу пытаясь сообразить, как Медведь сумел сориентироваться. Откуда он знал, что ему нужен третий съезд на круговой развязке в Хартсиз, а не второй? Как он пересек объездную дорогу А47?

Где-то через полчаса все стало ясно. Угольно-черный кот, который радостно встретил нас у дверей дома, может, и смахивал на Медведя, но только если вы близоруки или по-расистски настроены к котам. Не представляю, откуда взялось это перекормленное существо, игриво помахивающее хвостом, и кто были его хозяева; судя по ровному слою темной шерсти на всех коврах, он явно чувствовал себя как дома. Хотелось бы надеяться, что кот чисто символически предложит нам что-то в качестве арендной платы, ну, скажем, займется уничтожением вредителей в изрытом кротами саду или, еще лучше, осторожно подтащит свою громадную задницу к соседскому «Субару» и заткнет его выхлопную трубу гигантской какашкой… увы, он жил в пустом доме бесплатно. Мы вынесли кота в сад и заклеили кошачью дверцу.

– Сейчас вернемся домой, а Медведь наверняка уже спит, свернувшись на кровати, – сказала Ди.

И оказалась почти права: на следующее утро, уже в нашем чудесном арендованном домике, мы обнаружили его спящим на кресле-мешке. Судя по виду, он был доволен своей местью. Я решил прикинуться равнодушным и прошел с миской хлопьев прямо на балкон, не остановившись погладить или растормошить Медведя, однако мы оба понимали, что это напускное. Не будь он таким сонным – мне показалось, или Медведь угрюмо приоткрыл один глаз, когда я проходил мимо? – наверняка увидел бы: в тот момент меня переполняло чувство облегчения. Глупо предполагать, что это Медведь командовал нашими эмоциями последние двадцать четыре часа, такую невероятную теорию даже наш друг Фолк-Майкл счел бы вздором. Но где гарантия, что перед отъездом из «Дьявольского домика» Медведь не надоумил туповатого дружка с пушистым хвостом заглянуть в пустой дом? В качестве шутки или просто великодушного жеста. Кошки постоянно обмениваются сообщениями на тайном языке, полном тончайших нюансов, – о мини-схватках за власть, о незавершенных делах и предстоящей мести.

С собаками все по-другому. В Трауз я стал выгуливать Нустера, бордер-колли нашего домовладельца Ричарда: мы ходили в местный парк, где я наблюдал за общением Нустера с другими представителями его вида. Разницу между встречей собак и, например, встречей Шипли с Томом, большим черным котом нашей соседки, можно представить как разницу между грубоватым приветствием двух пьяных футбольных фанатов и обменом взглядами за мятным ликером на ужине между двумя университетскими профессорами, один из которых переспал с женой другого и написал едкий отзыв о его книге в научном журнале.

Даже отношениям Нустера с его заклятым врагом, еще одним бордер-колли по кличке Черный Клык, который жил через луг от нашего дома и все время сидел на цепи, было далеко до масштаба отношений Медведя и Джанета. Джанета, которого не назовешь гением кошачьего мира. В связи с этим животным даже такое умное слово, как «масштаб», редко упоминается.

Тайное общение кошек, секретный котикет, который они обсуждают и дополняют – одна из главных радостей и разочарований для их хозяев. И чем больше у вас кошек, тем больше радостей и разочарований вы испытываете.

Что, например, сейчас не так у Ральфа и Шипли? Еще пару месяцев назад они спали в обнимку, повалившись друг на друга, как котята, чистили друг другу уши, а теперь обмениваются подозрительными взглядами и устраивают довольно жестокие драки. Неужели все из-за того раза, когда я вычесывал их щеткой-перчаткой и уделил Ральфу чуть больше времени, чем его брату? Или все началось с того, что Ди нелегально приобрела черную кошачью мяту у онлайн-продавца трав и Шипли, с глазами навыкате, пожадничал поделиться с Ральфом? А может, однажды один брат не так посмотрел на птичку другого?

Я никак не мог понять, в чем дело, хотя в случае Шипли дело было не в том, что я мало старался. За два года этот мяука превратился в чрезвычайно шумное и болтливое существо. Ди любила Шипли, и ей по-прежнему удавалось успокоить его всего за три минуты искусного поглаживания по голове, но она первой призналась, что иногда Шипли кажется ей несносным, жадным и крикливым. Учитывая, насколько они оба упрямы, особенно в вопросах приготовления еды, столкновение было неизбежным.

– Представь, что ты готовишь курицу, – говорила Ди Шипли, – а я начинаю скакать вокруг стола и царапать тебе ноги, напевая «Куриную песенку». Каково, а?

Вообще-то «Куриная песенка» – вовсе не о курице, как и «Овечка лежит на Бродвее» группы «Genesis» – совсем не про овечку, которая лежит на Бродвее. Это, скорее, абстрактное акапельное представление, которое Шипли давал при встрече с сырой курятиной. Ди оно ужасно раздражало – она называла поведение Шипли «выходками надоедливого клоуна», – а я каждый раз еле сдерживался, чтобы не зааплодировать.

Меня распирало от гордости: коротышка, которого я, как мне казалось, спас из мрака Ромфорда, превратился в самоуверенного крепыша. Считалось, что Шипли, по сути, мой кот, а Ральф – кот Ди. И будучи главным опекуном Шипли, я любил слушать о том, как прошел его день, например, «Уа-а-а-карап-пл!» («Опять чертов дождь – а ну-ка быстро протри мне лапы!») или «Ау-у-ми-уики-уики-япи-и-ми-уик-яп!» («Я-пошел-на-улицу-а-там-гусь-он-так-гакнул-я-не-могу-его-съесть-как-других-мышек-с-крыльями»). Если я был слишком занят, чтобы выслушивать новости, Шипли прибегал к более серьезным мерам: впивался зубами в первый попавшийся на моем столе документ, и неважно, что от этой бумажки будет зависеть мой доход в следующем месяце.

Как-то раз я, не обращая внимания на жалобы Шипли об опустевшей автоматической кормушке, с бесчувственным видом пошел заваривать себе чай, а вернувшись, обнаружил кучу вредоносных отходов на черновике моего мистического рассказа о парне, который живет у реки и выгуливает собаку соседа. Видимо, таким образом Шипли хотел сказать, что диалоги в произведении притянуты за уши, вымышленные моменты неправдоподобны, а над подачей сюжета еще работать и работать. В общем, его критика оказалась суровой и взыскательной. Где-то через месяц, во время традиционного пожевывания газеты «Дейли миррор», Шипли выдрал из статьи слово «чепуха» и бросил клочок мне под ноги – наверное, в качестве постскриптума.

Способность громко составлять новые слова пригодилась Шипли в январе 2004 года, когда он умудрился забраться в почтовый фургон. Наш почтальон Дейв, добрый парень с сильным норфолкским акцентом и привычкой заходить без спроса к нам в гостиную, чтобы произнести восторженный монолог по поводу ранних альбомов «Deep Purple», проехал почти пару километров в сторону Нориджа, как вдруг услышал тявканье из-за своего сиденья. Сначала он подумал, что это симпатяга Тэнси, пес нашей соседки Дженни, помесь терьера и спаниеля, но обернувшись, вздрогнул – пронзительным взглядом любознательных глаз на него смотрел мускулистый черный кот. Тем не менее Дейва это не удивило, да и нас тоже: Шипли всегда питал нежные чувства к работникам почты.