Вид с метромоста - Денис Драгунский

ничего не было, никого не было

Давно это было. Ну, как сказать, давно. Лет тридцать назад. Еще в той жизни. Мне еще сорока лет не было. Лет тридцать с чем-то. Полжизни назад, в общем.

Нет, ничего особенного не было. Так, разговор.

Но запомнилось.

В общем, был я где-то уж не помню где, в ближнем пригороде. Зима, мокрый февраль. Иду через дворы – мне показали, как побыстрее к электричке выйти. Пробираюсь между сугробами по тропинкам, мимо длинных трехэтажных домов из серого силикатного кирпича.

Вижу, на скамейке сидит женщина. Перед ней коляска. Рядом малыш играет лет трех, куличики лепит из снега, зима потому что. Наберет снегу в жестяное ведерко, утрамбует, перевернет, на снег поставит, стукнет лопатой по донцу, снимет – готов кулич. Засмеется и как шарахнет по нему лопатой! И снова кулич делает тем же манером, и снова разбивает. Я это вижу, пока по тропинке иду. Мне тоже весело стало.

Вот подошел близко. В коляске маленький спит. Не совсем маленький, а года полтора примерно. Не в конверте, а в комбинезоне.

А мама ихняя сидит на краешке заснеженной скамейки, выпятив свой довольно уже заметный живот. Заметный под старым драповым пальто на вате, с кургузым цигейковым воротником. Бабушкино какое-то пальто или тетино. Сапоги разношенные, со сбитыми и стравленными зимней солью носами. Варежки вязаные. И шапочка такая же.

А глаза сияют.

– Галя! – говорю. – Ты?

Она меня не сразу узнала. Понятно – я был, во-первых, на курс младше. А во-вторых, она не на нашем факультете училась, а на соседнем. На другом этаже. И мы пару раз виделись на лестнице, где все курили. Кто-то нас познакомил. И еще в библиотеке раза три поздоровались. Да, и еще один раз вместе шли из библиотеки до метро, случайно получилось: последние выходили, брали пальто из гардероба. И всё. Но я ее запомнил. Хотя ничего особенного. Только вот глаза как будто сами светятся.

Вот. Я, значит, ее сразу узнал, а она меня долго опознавала, как она выразилась. Но потом сказала: «А, да, да! Помню! Точно! Филфак, четвертый курс».

– Ну, – говорю, – как дела? Как живешь?

– Отлично, – говорит. – Сам видишь! Третьего жду!

– Класс! – говорю. – А у меня только один. Одна, в смысле. А муж кто?

– Нету, – весело так говорит.

– Развелись?

– Да нет. Никогда не было.

– А как же ты справляешься?

– Мама-папа. Правда, они старенькие, но пока ничего.

«Ничего себе! – думаю. – Старенькие мама-папа, две пенсии. Сама, небось, либо вовсе не работает, либо как-то так, уроки, переводы, рефераты. Иждивенка при стариках? Дурочка? А если ты дурочка, то дети малые при чем?»

– Послушай, Галя, – говорю, – можно, я тебе вопрос задам.

– Давай.

– Галя, но сначала вот что. Мы с тобой когда-то знакомы были, так? Но никакой симпатии и, боже упаси, любви у нас ведь не было, так? Ты мне не нравилась никогда, и я тебе тоже. Так?

– Ну, так, так. А что?

– Но я при этом видел, что ты очень хороший человек.

– Ишь ты! – говорит. – К сожалению, не могу вернуть комплимент. Мне про тебя казалось наоборот, ты уж извини. Ты в крайнем случае приличный. Воспитанный, начитанный. Но не более того.

– Почему? – я даже удивился.

– Потом, – говорит она. – Давай свой вопрос.

– Вот тебе честный вопрос. Зачем ты всё это делаешь? Третий ребенок без мужа, без работы… На шее у родителей. Мы с тобой никто друг другу. Ответь честно. Не хочешь отвечать – шли меня на три буквы. Но я буду знать, что у тебя у самой нет ответа… Дети-то хоть от одного мужчины?

– Нет, – говорит. – Конечно, от разных.

– Вот видишь! – я усмехнулся.

– Даже смешно, – засмеялась она в ответ, – насколько ты ничего не понимаешь в этой жизни! Какой ты тупой и холодный. А я их любила, этих мужчин. Всех трех. По очереди. Обожала, умирала от счастья. Ты сейчас скажешь: «А почему не предохранялась?». Господи, какой ты идиот! Все эти резинки и таблетки – гадость, когда обомлеваешь от счастья. Раскрыться навстречу, чувствовать любимого человека, его пульс, его дыхание, как он льется в тебя, принимать его, впитывать его! – она разрумянилась. – Они потом бросали меня, когда узнавали, что я беременна, и я их не удерживала, но я все равно благодарна – даже не им, а судьбе. Пережить такое счастье!.. За это всё прощается! А потом, какое счастье быть беременной, какое наслаждение таскать живот с ребенком, смотреть на живот и угадывать, какой он будет, мой сын или моя дочка, на кого похож, с каким характером… А рожать! А кормить! А видеть, как он растет на твоих глазах! Это так весело, так интересно…

– Ага, – сказал я. – Как в анекдоте: «И вот так – пять раз».

– Если получится, то и пять! – засмеялась она. – У меня прекрасная, счастливая, веселая, полная жизнь, ты понял?

– Нет, – говорю. – Не понял.

– Я ошибалась, – сказала она. – Ты не плохой. Ты просто сумасшедший. Пустой, сухой, холодный.

– Тебе видней, – говорю.

Вот уже лет тридцать думаю, стараюсь ее понять и никак не пойму. Может быть, я и вправду немножко того-с?

Между нами ведь правда ничего не было. В тот вечер, когда мы вдвоем шли до метро из библиотеки, она вдруг сказала, что опоздала на электричку и нельзя ли у меня переночевать.

У нее сильно светились глаза. Прямо в темноте.

А у меня как раз никого дома не было – все на даче.

Поэтому я наврал, что у меня дома мама, папа, маленькая сестренка и бабушка. Хотя бабушка к тому времени уже умерла, но уж ладно.