Год в Касабланке - Тахир Шах

Хромой краб ползет прямо.

Неудачи продолжали преследовать нас. Правда, количество несчастных случаев в доме уменьшилось, зато появились другие напасти. Во-первых, саранча. Поначалу ее было трудно увидеть из-за защитной окраски, но когда глаза привыкли распознавать мимикрию, оказалось, что саранчой заполонен весь сад. Насекомые покрыли все кусты, вьющиеся растения, нижние ветки деревьев и пожирали все, что только влезало в их миниатюрные рты. Они оккупировали всю территорию: от дальних углов сада до крыши дома. Мы и глазом моргнуть не успели, как саранча набилась в кладовку, в кухонные шкафы, в наши постели, в стиральную машину и даже в продукты.

Но природный баланс взял свое: полчища саранчи были сметены нашествием крыс. К концу второй недели октября свирепые жесткошерстные грызуны вытеснили саранчу почти отовсюду, заняв ее место. Наевшись до отвала жирных насекомых, крысы стали сильными и осмелели. Они наносили нам большой урон. Все мои книги и папки, равно как и игрушки Арианы и одеяльце Тимура, были основательно изжеваны, а почти вся пища в кладовке съедена. Крысы прогрызли дырки в мешках с цементом и продырявили нашу перину, устроив в ней гнездо. Как-то ночью наглые грызуны съели мягкие кожаные туфельки Арианы, оставив только застежки.

Я попросил Хамзу сходить и купить десять тюбиков клея, к которому прилипают крысы. Он отрицательно покачал головой и сказал, что единственный способ остановить нашествие крыс — это завести свирепого пса. И чем он будет крупнее, тем лучше.

— Как вы думаете, почему в бидонвиле столько собак? — спросил сторож нараспев.

— Из-за крыс? — предположил я. — А нельзя ли завести просто кошку? Крысы боятся кошек.

Хамза громко рассмеялся.

— В Марокко, — заявил он не без гордости, — крысы едят кошек на завтрак.

Но я все же продолжал настаивать, чтобы он положил несколько картонных полосок, намазанных клеем, ибо уже убедился в эффективности данного метода.

— Послушайте! — воскликнул Хамза. — Какой там клей! Уже поздно! Нужно срочно опрыскать сад отравой! Все до травинки, и каждый сантиметр в доме!

Но, памятуя о безопасности детей, я запретил сторожу пользоваться ядом. Вместо этого я пообещал найти самую злую собаку, сколько бы та ни стоила.

Вопрос о безопасности детей вновь встал на следующий день. Повариха обнаружила Ариану под кухонным столом. Бедняжку сильно тошнило. Лицо ее покраснело, дыхание было затруднено. Рядом с девочкой стояла открытая банка с маслянистым белым кремом. От крема исходил неприятный запах, как от средства для прочистки канализации. На этикетке было что-то написано по-арабски и изображена улыбающаяся светлолицая женщина в марокканской одежде. Мы спешно вызвали детского врача. Кухарка, местная жительница с выпуклыми глазами и смуглой кожей, нервно ходила взад-вперед. Я поинтересовался у нее, для чего предназначен этот крем.

— Мне хотелось быть такой же светлой, как вы и мадам, — неопределенно ответила она.

Я повторил вопрос:

— Фатима, для чего этот крем?

— Он для отбеливания кожи лица.

Вся неделя прошла в поисках собаки. В зоомагазинах предлагали великолепных миниатюрных пекинесов, йоркширских терьеров и нервных пуделей, украшенных множеством шелковых бантов.

— Это не подходит, — объяснял я продавцам. — Мне не нужна комнатная собачка, мне требуется кровожадный монстр, достаточно свирепый для расправы с полчищами крыс.

После долгих поисков у меня оказался телефон человека, который, по слухам, владел немецкой овчаркой. Он жил в квартире, и бедное животное сидело взаперти целый день. Собаке было семь месяцев отроду. Я поинтересовался, злая ли у него собака.

Голос владельца задрожал в телефоне.

— Конечно нет, мсье, — сказал он уверенно. — У нее прекрасный характер.

— Какая досада, — вздохнул я. — Понимаете, я ищу злобного пса. Чем свирепее, тем лучше.

Хозяин собаки задумался.

— Ну, тогда, — ехидно сказал он, — если вы хотите, чтобы пес был агрессивным, тогда относитесь к нему плохо.

К полудню я добрался до квартиры: этот человек жил в фешенебельном районе под названием Маариф. Привели немецкую овчарку. Она подала мне лапу и дружелюбно лизнула меня в лицо. Затем собака перевернулась на спину и заскулила.

— За неимением лучшего, — решил я, — пожалуй, возьму ее.

Возвратившись домой, я выпустил новую охотницу за крысами в сад. Но крысы были либо уже мертвы, либо умирали, скошенные внезапно каким-то загадочным недугом. Все вокруг напоминало картину кровавого побоища. Умирающие крысы валялись повсюду. Нельзя было пройти и двух метров, чтобы не наступить ногой на одну из них. Ариана смотрела на все это широко открытыми глазами. Крысы уже успели ей понравиться.

Я отвел Хамзу в сторону и расспросил его.

— Я разбросал всего несколько гранул яда, — сказал он.

— Несколько гранул не могли вызвать смерть в таком масштабе, — возразил я. — Сколько яда ты разбросал?

Сторож потер глаза.

— Пять мешков.

В этот момент немецкая овчарка схватила что-то на лужайке. Это оказалась дохлая крыса. Я силой раздвинул собаке челюсти. Хорошо, что она еще не надкусила брюшко грызуна. Я приказал Хамзе подобрать с земли весь яд до гранулы и сжечь мертвых крыс. Иначе сторож выкинул бы их за ограду в бидонвиль, как он всегда поступал с мусором. Сделай он так, все собаки в трущобах погибли бы.

Хамза собирался сказать мне что-то, но вместо этого шлепнул себя рукой по шее.

— Это пчела, — пояснил он. — Она меня ужалила.

И тут же по всей колоннаде зажужжали пчелы. Тучи пчел. Я просто поверить этому не мог. Сначала саранча, потом крысы, а теперь еще и пчелы — причем всё в течение одной недели.

— Что происходит? — спросил я. — Сроду не встречал ничего подобного.

Но Хамза уже не слышал меня. Он вовсю приплясывал.

— Тебя снова укусили?

— Нет, мсье Тахир, — ответил он. — Я радуюсь. Пчелы — это благословение Аллаха!

Несколькими днями позже в Дар Калифа постепенно вновь начал водворяться мир. Саранча, крысы и пчелы — все пропало. Единственной бедой оставались огромные комары. Они заполнили дом. Больше всего доставалось от них Ариане. У девочки была аллергия на комариные укусы: у нее распухали веки, становясь как теннисные мячи. Педиатр посоветовал опрыскать сад инсектицидом.

Когда мы переезжали в Марокко, я не был излишне суеверным, но со временем стал задумываться, уж не сглазил ли кто нас. Это было самым легким объяснением, почему удача вдруг отвернулась от нас. Нельзя жить в Северной Африке и не попасть под влияние закоренелых суеверий. Они тут повсюду. Чем больше обращаешь на них внимание, тем глубже они просачиваются в ваши кости. Я привык к тому, что мне не везет, но обычно между черными полосами обязательно был перерыв. В Касабланке меня посетило чудовищное, трехмерное невезение.