Игры хакеров - Анатолий Сигов

Всеобщая эйфория царила в комнате. Впервые в жизни они почувствовали, что там, в другой жизни, осуществима любая мечта, любая фантазия, и это не зависит ни от кого другого, только от них самих. И это возбуждало, это впрыскивало адреналин в кровь.

Даже Вероника, казалось, заразилась всеобщим возбуждением.

– Надеюсь, я вам тоже понадоблюсь. Вам придется столкнуться со спецификой английского языка.

Все шумно приветствовали ее заявление.

Витас сел к компьютеру и показывал свои задумки о том, что можно сделать внутри здания, остальные бурно обсуждали.

Затем к компьютеру села Оля, и все дружно стали придумывать аватар для Эли. Ей ничего не нравилось, и она все отвергала. Наконец ей надоело, и она сказала:

– Я не хочу быть никем. Я хочу быть сама собой. Я что, этого не заслуживаю?

Она стала в позу, и все согласились, что заслуживает. Но понадобилось фото, которого не оказалось. Тогда выручил Максимус, у которого нашелся друг, начинающий фотохудожник и будущий гений, которому он тут же отзвонил. Фотосессию назначили на следующий день.

Когда зазвонил ее городской телефон, Эле пришлось долго заставлять компанию замолчать, прежде чем она подняла трубку. Это была мать, звонившая, чтобы узнать, как поживает доченька. Не было ничего подозрительного в том, что она звонила. Такое случалось и раньше. Но этот звонок был явно не вовремя.

– Ты откуда звонишь? С Украины? Приодела хохлов?

– Я уже в Москве. Местные оказались людьми ненадежными, и пришлось прекратить переговоры.

«Наверное, ненадежным оказался мужик, которого ты раскручивала».

Но вслух этого говорить не следовало в данной ситуации.

– Хорошо, что ты позвонила. Мне нужно переговорить с тобой.

Эля со значением посмотрела на Олю.

– Я могу подъехать к тебе в офис, если ты занята.

– Нет, нет. Я сама приеду, – заверила мать.

Наличие взрослой дочери тщательно скрывалось от сотрудников ее офиса.

– Надеюсь, ничего серьезного? – поинтересовалась она напоследок.

Получив заверения, что ничего серьезного, мать отключилась. Но с этим звонком эйфория улетучилась. Посторонний мир опять грубо вторгся в другую жизнь своими материальными проблемами. Как только Эля представила себе завтрашний разговор, то настроение у нее совсем упало, и все это почувствовали.

Первой ушла Вероника. Затем уехала Оля. Максимус тоже. Витас, которому некуда было ехать, уставился в экран и, казалось, забыл о ее существовании. Он что-то передвигал внутри их здания. Она попыталась набросать на бумаге эскизы будущих моделей, но ничего не получалось. Не выходил из головы завтрашний разговор. Она подумала, что в другую жизнь стоит уйти только лишь для того, чтобы подобные разговоры не происходили, и пошла спать.

Мать была настроена плохо. Очевидно, она предвидела, что услышит требования материального характера, и это заранее испортило ей настроение. Слова «Франция» и «Лазурный Берег» сначала всколыхнули ее, и она заинтересовалась, что это за такая семья, которая летом живет на средиземноморском побережье. Но, узнав о сумме, градус ее настроения резко упал.

– Никогда! Я не отпущу свою дочь неизвестно куда и непонятно к кому.

Дальше пошли рассуждения на тему сексуального рабства и других ужасов французской действительности, и Эля поняла, что эту стену ей не пробить. Мать распалялась все больше, и этот разговор следовало закончить. Чтобы она соскочила с темы, пришлось сбить ее вопросом:

– Ты принесла деньги на новую кровать?

Мать замерла, пытаясь связать воедино Францию и кровать. Когда у нее ничего не вышло, она спросила:

– Какую кровать?

– Я же тебе говорила в прошлый раз. Кровать жутко скрипит.

– Опять ты со своими пошлостями! – воскликнула мать, хватаясь за виски.

– Какие пошлости? Кровать скрипит!

– Хватит об этом! Что касается Франции, то ты могла бы поехать со мной, если, конечно, я смогу убедиться, что нас приглашают достойные люди.

«А вот этого не будет никогда!»

Было грустно осознавать, что вопрос был даже не в деньгах, а в самой матери, в ее амбициях.

Мать удалилась, а она в изнеможении плюхнулась в кровать. Разговор вытянул из нее все силы. Но когда Эля поднялась, она уже знала, что ей предстоит делать. И это не требовало отлагательства. Она стала лихорадочно одеваться, чтобы ехать к фотохудожнику. Она уходит отсюда, чтобы стать другой, чтобы начать другую жизнь.