Дикая жизнь - Фиона Вуд

Воздух в целом – во время походов и пробежек – кристально чист. Только благодаря ему я поняла, как довольна была, когда дышала токсичным воздухом большого города. Не могу дождаться, когда вернусь домой. К городу я приспособлена. Это моя естественная среда обитания. Немного отдохнуть на свежем воздухе, конечно, приятно. Но жить здесь постоянно я бы не хотела.

Самый мерзкий запах из всех здешних – дезодорант, которым пользуются мальчишки: почему-то он многократно усиливается. Может, потому, что между душем и уроками проходит меньше времени? И парни приносят зловоние из своих корпусов? И все-таки почему во все мужские дезодоранты добавляют какую-то вонючую дрянь? Это негуманно по отношению к тем, кому приходится ими пользоваться, но гораздо хуже для тех, кто вынужден сидеть в одном классе вместе с ними.

Обманчиво приятный, а на самом деле коварный запах – это сладкий перекус, «одиннадцатка», когда из булочной Хартсфилда привозят свежие кексы, чтобы раздать нам (ровно в одиннадцать), как будто и не было плотного завтрака всего несколько часов назад. Свежая выпечка аппетитно пахнет, но после нее чувствуешь себя сонным и под завязку нагрузившимся жирами и сахаром.

Характерный запах брожения – от компостной кучи. В нем есть секретный ингредиент: боязнь увидеть крыс, мышей и змей.

Острый и противный запах – это когда смердит костно-кровяной мукой из огорода, тогда всем нам хочется только одного: спасаться бегством и блевать.

Странновато-приятный, но какой-то какашечный запах – из курятника. У нас тут свои яйца от кур, которых держат на свободном выгуле, не хухры-мухры. Но на ночь курочек загоняют в большие клетки, чтобы на них не напали лисы.

Парфюм девчонок. Оказывается, хорошего тоже бывает слишком много. В нашем корпусе смешались все благовония Аравии. Вместе с тем противным загадочным телесным запашком. Раньше я обожала диоровский «Жадор», но Пиппа пшикается им так самозабвенно, что теперь я терпеть его не могу.

Давно пора провести собрание корпуса по поводу запахов.

Запах прачечной и сушилки – пальчики оближешь: здесь пахнет чистыми и сухими простынями и полотенцами. И горячими бутерами.

– Чем отдаришься? – спрашивает Холли, пока мы вынимаем из тостера поджаренные бутеры с швейцарским сыром и ветчиной.

И поясняет – в ответ на мой недоуменный взгляд:

– Он же тебе цветы на подушку кладет!

Бен как-то исхитрился пробраться в наш корпус и положил на мою подушку горсть цветов банксии – вместе с муравьями, но я не в претензии.

– Может, ничем?

– Рехнулась? Ты хоть соображаешь, что у тебя – не у кого-нибудь, а у тебя! – самый симпатичный парень на ближайшие десять тысяч квадратных километров? И тебе жалко осыпать его знаками внимания? Чтобы весь мир знал, что тебе не все равно?

Лично я бы предпочла, чтобы весь мир ничего не заметил, а про лавину из знаков внимания так и вообще не думала.

– Ну, я могу поблагодарить его открыткой.

– Ты же не в детском саду, Сиб.

– Тогда не знаю.

Холли извлекает откуда-то пакет шоколадных драже «Клинкерс» с разноцветной хрустящей начинкой.

– Та-дам! Я тут случайно узнала, что это его любимая вкусняшка. Не считая тебя, конечно.

– Правда? И никакая я не его…

– Ну ты что, неужели не можешь просто стать его девушкой, а не рассуждать? Расспроси его. Узнай получше.

– По-моему, быстрее будет расспросить тебя, – выпаливаю я первую пошлятину, какая только пришла в голову, надеясь, что и так сойдет. Холли отдает мне конфеты.

– Пусть твой двинутый дружок проведет тебя к ним в корпус. На этой неделе у них вахта «Тех-обслуживание». Завтра же утром и сходишь, после завтрака.

– Значит… думаешь, надо положить их ему на подушку? – Я разглядываю пластиковую упаковку: на миленький символ любви она не тянет.

– Да нет же, глупая, придумай что-нибудь прикольное – спрячь их ему в наволочку, в ботинок, в плавки… включи фантазию!

– А если он подумает, что это глупо?

– Да уж прямо.

– Я бы лучше не рисковала… – Я вдруг с облегчением вспоминаю: – Мы же договорились, что ничего не будем афишировать!

Холли слегка смущается.

– Могла бы и предупредить.

– А я и предупреждала! Ты что, уже кому-то рассказала?

– Только одному человеку… или двум, – подумав, она добавляет: – Самое большее – трем-четырем.

– Супер, значит, весь лагерь в курсе.

– Тебе радоваться надо. Лови волну, пока можешь, детка.

– Нам здесь не положено заводить «отношения».

– Спросит кто-нибудь из учителей – скажешь, что у тебя их нет. Господи, делов-то!

Я задумчиво смотрю на пакет драже.

– А вдруг я ненароком обижу его? Вдруг он сочтет мою реакцию несерьезной и ничем не мотивированной?

Холли фыркает.

– До такого способна додуматься только твоя долбанутая семейка.

Что бы я делала, если бы не Холли – эксперт по кодексу подросткового поведения?

– Хочешь еще бутер?

– Нет.

– Точно?

Я-то не против. Только не хочу показаться обжорой.

– Точно. Если буду пихать в себя что попало, отращу здоровенную задницу.

– На то нас и нарядили в спортивные штаны, чтобы любая задница влезла – разве нет?

– Знаешь, Горгона бы сказала: «Не распускайтесь, девочки. Для вас это удобная возможность не разожраться, а подкачаться».

Мы обе смеемся: именно так она бы и сказала.

– Ну и ладно, а я повторю, – и я кладу между двумя кусками хлеба ветчину и сыр.

Горгона – это мать Холли. Эффектная, тоненькая, загорелая и ехидная. Обычно мамы или морят голодом, или закармливают детей, так вот она из тех, кто морит голодом: «Может, вам еще брызнуть лимонного сока в зеленый салат, девочки?» А моя мама закармливает (и слава богу!): «Подложить вам еще ньокки, девочки?»

Может, поэтому нас и отпустили в эту глушь: родительские наставления уже въелись в нас до мозга костей, а значит, мы не пропадем.