Я - Шарлотта Симмонс - Том Вулф

Всякий раз, когда дверь в мужской туалет открывалась, в помещение врывались сумасшедший рев и грохот: это группа «Сворм» давала концерт в большом театральном зале этажом выше. Каждая нота так называемой музыки словно пуля рикошетила от всех зеркал и выложенных керамической плиткой стен и пола. От этого казалось, что здесь, в замкнутом пространстве, она звучит вдвое громче. Впрочем, стоило пневматическому доводчику поплотнее прикрыть дверь, как звуки «Сворма» исчезали и в туалете вновь раздавались голоса студентов — опьяненных молодостью и пивом и стремящихся выразить свой восторг и веселье как можно громче, пусть даже дурацкими воплями прямо в стену, стоя перед писсуаром.

Двое парней нашли себе развлечение: они то и дело прикрывали ладонью фотоэлемент писсуара, отчего вода в фаянсовой чаше сливалась практически непрерывно. При этом ребята оживленно разговаривали.

— Да с чего ты взял, что она потаскуха? — обратился один к другому с вопросом. — Она сама мне на днях сказала, что ей операцию сделали — восстановление девственности. Это вроде называется рефлорация.

Это слово показалось приятелям до ужаса смешным, и оба согнулись пополам от хохота.

— Так и сказала? Рефлорация?

— Ну да! Рефлорация или антидефлорация, как-то так! В общем, как ни крути, а она теперь снова невинная девочка.

— Она, небось, думает, что это действует как те противозачаточные таблетки, которые на следующее утро надо принимать! — Приятели снова захохотали. К этому времени большая часть участников студенческой вечеринки была уже пьяна до такой степени, когда любая сказанная фраза кажется невероятно остроумной, и нужно только прокричать ее как можно громче, чтобы осчастливить всех окружающих очередным шедевром своего убийственного чувства юмора.

В писсуарах клокотали бурные водопады, приятели продолжали развлекать друг друга остротами, за дверцей одной из многочисленных кабинок кого-то уже выворачивало наизнанку. Потом входная дверь снова широко открылась, и помещение наполнилось оглушительным ревом «Сворма».

Ничто — никакой шум, никакие крики — не могло в эту минуту отвлечь одиноко стоявшего перед вереницей раковин студента, чье внимание было поглощено соверцанием своего собственного бледного лица, отражающегося в зеркале. В голове у парня сильно шумело. Отражение ему понравилось. Он оскалил зубы, чтобы получше их рассмотреть. Какие же они, оказывается, классные. Такие ровные! Такие белоснежные! Они просто блистали совершенством. А чего стоит эта крепкая, мужественная челюсть… а этот шикарный квадратный подбородок… а густые светло-каштановые волосы… а сверкающие, орехового цвета глаза… прямо отпад! И вся эта красотища — его! Вот она, в зеркале — и принадлежит не кому-нибудь, а ему! В какой-то момент парень почувствовал себя так, будто подсматривает через плечо за кем-то другим. Так вот, первый он был просто загипнотизирован своим собственным великолепием. На полном серьезе. Второй же, который внимательно следил за первым, подошел к созерцанию отражения более объективно и даже намеревался критически проанализировать представший перед ним образ. Однако он пришел к тем же выводам, что и первый молодой человек, позволивший так очаровать себя собственному отражению. В общем, смело можно было признать, что выглядит он шикарно. Потом оба придирчиво осмотрели в зеркале свои руки и предплечья, а также крепкие бицепсы, едва не разрывавшие короткие рукава летней рубашки-поло. Повернувшись боком, отражение выпрямило руку и напрягло трицепс. «Круто!» — пришли к выводу оба наблюдателя. Никогда в жизни эта двуединая личность еще не чувствовала себя такой счастливой.

Мало того, студент, стоявший перед зеркалом умывальника, вдруг понял, что вплотную подошел к какому-то очень важному открытию. К какому именно — он еще не знал, но был уверен, что оно как-то связано с одним человеком — тем самым, который, раздвоившись, смотрел на мир двумя парами глаз. О том, чтобы сформулировать это открытие сейчас, не могло быть и речи. Оставалось только надеяться, что память не подведет, и завтра, проснувшись, он сумеет записать свою новую формулу, переворачивающую мир. Или все же попытаться сегодня? Нет, невозможно. Вот если бы в голове шумело хоть чуть меньше, тогда можно было бы попробовать.

— Эй, Хойт! Ты чего, уснул?

Красавец отвел взгляд от зеркала и взглянул на Вэнса — блондина с вечно взъерошенными волосами. Они были однокурсниками и состояли в одной студенческой ассоциации; Вэнс даже числился там президентом. Хойт вдруг понял, что ему позарез нужно рассказать о своем открытии. Он открыл рот, но подходящих слов не нашлось. Впрочем, его голосовой аппарат вообще отказывался произносить какие-либо слова. Ему осталось только развести руками, улыбнуться и на всякий случай пожать плечами.

— Классно выглядишь, Хойт! — сказал Вэнс, направляясь к писсуарам. — Хорош, ничего не скажешь!

Хойт знал, что это имеет только один смысл: Вэнс удивляется, что он уже так сильно напился. Но в том возвышенном состоянии, в котором он находился, даже это звучало как похвала.