Дар - Даниэль Глаттауэр

День и я испустили дух – в обратном порядке – в баре Золтана в Шлахтхаусгассе. Поначалу было еще слишком рано, чтобы думать о последствиях моей акции. А когда время для этого уже нельзя было отодвинуть на потом – при всем желании, – я, к счастью, больше не мог думать. Я и потом, кстати, не мог вспомнить, чего наговорил в ту ночь; возможно, рассказал моим приятелям всю историю, включая Мануэля и мое отцовство. Должно быть, кто-то из них и доставил меня домой ближе к утру. По крайней мере, полдень субботы я встретил в своей постели.

Не таким уж и настоятельным было мое намерение в эти выходные осмыслить все произошедшее, но мой мобильник уже не переставал пытать меня мелодией Unchain My Heart, пока я наконец не ответил на звонок.

– Материала про Махи в газете нет, – проверещало у меня в ухе на высокой жалобной частоте.

– Да, Мануэль, я знаю, мне очень жаль.

– А почему нет?

– Потому что они его сняли.

– Почему?

– Потому что он им не подошел.

– Кому?

– Начальству.

– Почему не подошел?

– Потому что тема не та, чуждая «Дню за днем».

– Что значит – тема не та?

– Это сложно, я тебе объясню потом, Мануэль. Сейчас я себя не очень хорошо чувствую.

– И когда этот материал будет напечатан?

– Никогда не будет напечатан.

– Как это никогда? – спросил он.

– Вот так. История вообще не будет опубликована, статья погибла, сорри, – произнес я.

– Что будем делать?

– А что мы должны делать? – пробубнил я.

– Это я тебя спрашиваю! – сказал он, причем довольно громко.

– Понятия не имею, – правдиво ответил я.

– И что я должен сказать Махи?

Я попытался обдумать это. У меня не получилось.

– Не знаю, Мануэль. Скажи ему, что нам очень жаль, мы попытались, мы в самом деле попытались, а больше мы ничего сделать не можем, – посоветовал я.

Он помолчал, а затем отключился. И хотя это было бесшумно и произошло быстро, но вызвало во мне боль, которая продержалась дольше, чем мое похмелье. Поскольку от нее не было таблеток.

* * *

К вечеру, когда мне стало хотя бы психологически немного лучше, одной из первых моих ясных мыслей была та, что с понедельника Мануэль уже не сможет приходить ко мне на работу, потому что меня там больше не будет. Я быстро прикинул, не отмотать ли назад мое увольнение, но размышлял я об этом действительно очень, очень недолго. Затем передо мной встал вопрос, кому проще исповедаться в правде – самому Мануэлю, или его матери в Африке, или его тете в Вене. Я выбрал тетю Юлию, которую знал лишь по нескольким коротким встречам из тех времен, когда был с Алисой; тогда Юлии было, может, лет восемнадцать. Я надеялся, что это неприятное дело можно уладить по телефону, и мне повезло тут же до нее дозвониться.

Поначалу я просто нес какую-то чепуху, благо практически круглосуточно существует погода, о которой можно распространяться сколько угодно. Правда, вскоре я заметил, что у меня язык не поворачивается сказать, что у нас с Мануэлем больше не будет общего кабинета и общего времени.

– Могу я с тобой поговорить? – спросил я наконец.

– Да, – она обдала меня холодом.

Значит, она уже знала по меньшей мере половину истории. Видимо, Мануэль уже несколько часов кряду сидел у нее на диване и слушал свою скорбную музыку.

– Мы могли бы встретиться в кафе?

Мы условились о встрече в кафе «Аида» на Талия-штрассе.