Дар - Даниэль Глаттауэр

Я уже был на пути к бару Золтана, как позвонил Норберт Кунц и попросил меня зайти к нему в кабинет.

– А это обязательно, а то я уже в пути? – сказал я.

– Да, господин Плассек, это обязательно.

– А мы не могли бы это обговорить по телефону?

– Нет, господин Плассек, это мы не могли бы обговорить по телефону.

Если он дважды подряд называет меня «господином Плассеком», а в промежутке между этими двумя «господами» задыхается так, как будто ему прямо сейчас без наркоза перерезают горло, это верный признак очень весомого события. И я нехотя поплелся назад в редакцию.

– Господин Плассек, поверьте мне, я не испытываю ни малейшего удовольствия от того, что должен вам сейчас сообщить, – сказал он, погружаясь в отвратительный кабинетный диван цвета хаки и зажигая сигарету.

А я и не знал, что он курит – может, правда, лишь в исключительных случаях, таких, как этот.

– Господин Плассек, мы вынуждены снять с номера ваш завтрашний репортаж.

– Да что вы!

– К сожалению, репортаж о чеченцах появиться не может. Приказ сверху.

Я инстинктивно глянул вверх, на люстру. В этот момент я был неспособен даже изумиться.

– Вы это серьезно?

– Можете мне поверить, я все испробовал, чтобы спасти эту историю. Я сражался за ваш репортаж. Потому что я лично считаю его хорошим, удавшимся, очень человечным, очень человечным. То есть это не критика вашей работы, пожалуйста, не воспринимайте это как критику вашей работы. С точки зрения журналистики вы все сделали правильно. Я был даже поражен, как хорошо вы…

– Почему? – спросил я.

Кунц вздрогнул. Видимо, я произнес вопрос довольно громко.

– Господин Плассек, мы знаем положение владельца нашего издания, мы знаем наших инвесторов и спонсоров, мы знаем наших рекламодателей и абонентов, мы знаем законы рынка, мы знаем ситуацию, возникшую из-за аферы с пожертвованиями, мы знаем политические структуры, мы знаем, за что выступает группа PLUS.

– Она выступает за всякое дерьмо, – позволил я себе заметить.

– Господин Плассек, я понимаю вашу досаду, но и вы должны понять, что мы здесь следуем правилам. Мы занимаем ясную позицию в вопросе иностранцев. Мы – не страна иммиграции…

– Вы, может, и не страна иммиграции, а я – да, – сказал я.

– Мы не можем вдруг превратиться в рупор понаехавших нелегальных чеченских или еще каких-либо беженцев без документов и вообще без ничего. Если мы однажды скажем «да», мы сами станем наполовину чеченцами…

С каждым словом этой постыдной чепухи я чувствовал нарастающую потребность поднять стеклянный столик метра на два вверх и шарахнуть его об пол.

– Значит, мой репортаж завтра не выйдет? – уточнил я.

– Да, к сожалению, как я уже сказал…

– Ни единой строчки?

– Да, то есть нет, ни единой, – сказал он, запинаясь.

– О’кей, тогда все ясно.

Я вскочил, стремительно вышел за дверь и с размаху толкнул ее за собой что было силы в надежде, что стены от удара задрожат и раскрошатся и что все трехэтажное здание редакции в итоге рухнет и сложится на землю кучей дымящегося, вонючего коричневого дерьма. И прохожие будут морщить носы и говорить: «О боже, какая гадость, а ведь это был «День за днем».