Орикс и Коростель - Маргарет Этвуд

декламировала Анна К. Разумеется, она кошмарно переигрывала, но Снежный человек все равно был ей благодарен — она ему стала своего рода открытой дверью. Без нее он мог бы никогда всего этого не услышать. Все эти слова. К примеру, увядший. Кроваво-красный.

— Это что за дерьмище? — спросил Коростель. — Меняем канал!

— Нет, подожди минутку, — сказал Джимми, завороженный — чем? Чем-то, что хотел услышать. И Коростель ждал, потому что временами потакал Джимми.

Иногда они смотрели «Шоу Злобных Идиотов»: конкурсы — поедание живых зверей и птиц на время по секундомеру, призы — всяческие редкие блюда. Удивительно, чего ни сделают люди за пару бараньих отбивных или ломоть первоклассного бри.

А еще они смотрели порнографию. Ее в Сети было навалом.

Интересно, когда тело впервые отправляется на поиски собственных приключений, думает Снежный человек; бросив старых попутчиков, разум и душу, для которых когда-то было лишь утлой посудиной, или марионеткой, что разыгрывала их пьесы, или плохой компанией, что сбивала их с пути истинного. Наверное, тело устало от постоянного ворчания и нытья души, от интеллектуальной паутины пугливого разума. Душа и разум отвлекали тело, едва оно вонзало зубы во что-нибудь вкусное или пальцами нащупывало что-нибудь приятное. Телу, видимо, надоело, оно где-то их бросило, скинуло, как балласт, в гнилом святилище или захламленном лектории, а само нашло кратчайший путь в стрип-бары; и культуру оно тоже выбросило за ненадобностью: музыку, живопись, поэзию и драматургию. С точки зрения тела все это сублимация, не более того. Почему бы к делу не перейти?

Но у тела свои культурные формы. Свое искусство. Казни — его трагедии, порнография — любовные романы.

Чтобы получить доступ к самым отвратительным запретным сайтам — куда не войдешь до восемнадцати лет и без специального пароля, — Коростель использовал личный код своего дяди Пита с помощью сложного метода, который назывался «лабиринт с кувшинками». Коростель прокладывал в Сети хитрый путь, ломился через коммерческие сайты, куда проще получить доступ, а затем прыгал с кувшинкиного листа на лист, по ходу заметая следы. Так что дядя Пит, получив счет, не разберется, кто все потратил.

Еще Коростель обнаружил заначку дяди Пита — качественную ванкуверскую шмаль, которую тот хранил в банках из-под апельсинового сока в холодильнике: Коростель брал примерно четверть содержимого и разбавлял низкооктановым средством для чистки ковров — пятьдесят баксов за пакет в школьном буфете. Дядя Пит не догадается, сказал Коростель, потому что никогда не курит эту траву, разве что собравшись заняться любовью с Коростелевой матерью, но, судя по количеству банок в холодильнике и скорости их исчезновения, это происходит не слишком часто. Коростель сказал, что по-настоящему дядя Пит кайфует, командуя в офисе, хлеща кнутом невольников. Раньше дядя Пит был ученым, а в «Здравайзере» стал большой шишкой в финансовом отделе.

В общем, они сворачивали пару косяков, курили и смотрели казни и порнуху — части тела заторможенно двигаются на экране, подводный балет плоти и крови под давлением, жестко и нежно сходится, расходится, стоны и крики, крупным планом зажмуренные глаза, стиснутые зубы, фонтаны разных жидкостей. Если быстро прокручивать вперед-назад, все сливается в единое событие. Иногда они пускали и то и другое разом, на двух экранах.

Все происходило по большей части в полной тишине, если не считать звуков из колонок. Что смотреть и когда выключать, решал Коростель. Логично — это же его компьютеры. Порой он спрашивал: «Ну что, ты закончил?» — и потом менял запись. Все, что они смотрели, реакции у Коростеля не вызывало — он разве что забавлялся. И трава его, судя по всему, не цепляла. Джимми подозревал, что Коростель не затягивается.

А Джимми потом тащился домой, его вело от травы — будто поучаствовал в оргии, где был не в состоянии повлиять на все, что с ним происходило. Что с ним делали. Еще он чувствовал себя очень легким, будто из воздуха — разреженного воздуха, от которого кружится голова, на вершине какого-нибудь замусоренного Эвереста. Дома же родители — если были дома и сидели внизу — ничего не замечали.

— Проголодался? — спрашивала Рамона. Его невразумительное бормотание она принимала за «да».