Мэгги Кэссиди - Джек Керуак

— Лучше иди домой, милый — Тебе же завтра в школу — Ты никогда не встанешь.

— Хорошо, Мэгги.

— Скажи, что ты меня любишь, когда проснешься утром, самому себе —

— А как я могу… иначе… сделать…

— Позвони мне завтра вечером — приходи в пятницу —

— Ко —

— То есть в среду! Поцелуй меня! Обними меня! Я люблю тебя, и всегда буду, и никто больше никогда никогда — Я никогда никого так не любила — и никогда больше — ты чертов канук ты —

— Я не могу уйти.

— Иди. И не слушай никого, что бы обо мне ни говорили.

— Никто и не говорит!

— А если скажут…

— А если будут, не стану слушать — Мэгги, этот домик у самых путей, красные табуретки… я… я… не могу — не хочу ничего больше ни с кем больше — никогда — я скажу — я — мы — Ах Мэгги.

И она укладывала мою сломанную голову себе на всеисцеляющие колени, что бились, будто сердце; глаза мои жарко чувствовали успокоение кончиков прохладных пальцев, радость, поглаживание и едва-касание, женскую сладкую потерянную удивленную кусающую себя изнутри загадывающую далеко вперед глубоко земную безумно-речную апрельскую ласку — задумчивая река в ее непостижимых думах весенней поры — Темный поток, обогащенный илистым сердцем — Ирландский, как само торфяное болото, темный, как ночь в Килкенни, колдовской, как эльф, алогубый, как ало-рубиновая заря над Ирландским морем на восточном берегу, каким я видел ее, манящий, как соломенные крыши и зеленый дерн, от чего слезы наворачивались мне на глаза, так самому тоже хотелось стать ирландцем и потеряться, и утонуть в ней навеки — ее братом, мужем, любовником, насильником, владельцем, другом, отцом, сыном, грабителем, целовальщиком, плакальщиком, подкрадывающимся, спящим с нею, чувствующим ее, тормозным кондуктором в красном домике с красными колыбельками и веселой стиркой субботним утром на радостном драном дворе —

Я шел домой посреди мертвой лоуэллской ночи — три мили, никаких автобусов — темная земля, дорога, кладбища, улицы, строительные канавы, железнодорожные депо — Миллиард зимних звезд громадился над головой, точно замерзшие бусины мерзлые солнца плотно упакованные и увязанные между собой в одну единую вселенную проливного света, биясь, боясь огромными сердцами в непостигаемой лохани пустой черноты.

Которым вместе с тем я возносил все свои песни и вздохи такого долгого пути, и присловья, будто они могли слышать меня, знать, будто им не было все едино.